– Хороша слабость! Враг многочислен и силен, как никогда! – усмехнувшись, возразил Дохтуров и зябко поежился. Его трясла лихорадка. – Я видел ров. Он доверху завален синими мундирами, меховыми шапками гренадер и оружием. Славный «подарок» вы поднесли Бонапарту на день рождения!

– Да вы, кажется, больны, Дмитрий Сергеевич? – забеспокоился Раевский, глянув при свечах в желтое, с темными пятнами у глаз, лицо генерала. – Помяните слово, дело предстоит крутое, жаркое. Наполеон подтянул к стенам свежие силы. Поутру готовится штурм.

– Лучше умереть на поле чести, нежели в постели, так сказал я штабному лекарю, – ответил Дохтуров. – Будем драться, Николай Николаевич!

– Выходит, Дохтурову не надо «дохтура», – пошутил Раевский, и боевые друзья крепко обнялись.

Отмечая успех обороны Смоленска, Денис Давыдов писал: «Без сего великого дня... не было бы ни Бородинского сражения, ни Тарутинской позиции, ни спасения России».

Подвиг солдат генерала Раевского у стен древнего города на сутки задержал победоносное шествие врага к первопрестольной столице, решительно изменил дальнейший ход военных действий и лишил Бонапарта дорогого подарка в день его сорокатрехлетия. Краше всего об этом свидетельствует признание самого Наполеона: «Я обошел левое крыло русской армии, переправился через Днепр и устремился на Смоленск, куда прибыл 24 часами прежде русской армии. Отряд из 15 000 человек (то есть корпус Раевского), нечаянно оказавшийся в Смоленске, имел счастье оборонять город целый день и дал Барклаю-де-Толли время, чтобы поспеть на следующие сутки с подкреплением. Если б мы застали Смоленск врасплох, то, перешли Днепр, атаковали бы в тыл русскую армию, в то время разделенную и шедшую в беспорядке. Такого решительного удара совершить не удалось... Видно, этот русский генерал сделан из того материала, из которого делаются маршалы!»

писал в «Военной песне» видный поэт и прозаик, участник Отечественной войны 1812 года и обороны Смоленска Федор Глинка.

...С рассветом 17 августа сражение закипело с еще большей яростью. Свыше трехсот орудий сокрушало древний Смоленск. Тучи бомб, гранат, чиненых ядер обрушились на башни, дома, церкви... Вскоре все, что могло гореть, было объято пламенем. Солдат обдавало градом пуль и картечи. Со стонами падали наземь раненые. Толпы жителей в страхе и смятении метались по охваченным пожаром улицам.

Едва утихла пушечная канонада, как на штурм двинулись корпуса маршалов Нея, Даву, Мюрата. Польская дивизия под командованием князя Поняговского устремилась к предместьям города.

«Виват!» – кричали поляки, бросаясь в атаку.

Застучали барабаны, засверкали штыки, разгорелся жаркий бой. И здесь солдаты русские еще раз доказали врагу, что нет им равных в рукопашной схватке. В ход пошло не только оружие, но и кулаки, и щетки для чистки стволов пушек – банники. Солдаты дрались ими как палками.

Не выдержав стремительного удара, неприятель отступил.

Распаляясь час от часу, сражение кипело уже и у центральных ворот, и на бастионах, и на окраинных улицах...

Однако и второй день осады Смоленска не принес французам успеха. Враг был отброшен храбрыми ратниками Дохтурова при поддержке дивизий генерал-лейтенанта Коновницына.

До позднего вечера не смолкала пушечная канонада над осажденным городом, подернутым черно-багровым заревом пожарищ.

В кромешной тьме из храма вынесли икону Смоленской Божией Матери. Шествие сопровождал унылый звон колоколов.

Угарный дым, восходя к небу, расстилался под самыми облаками. Бушевало все охватывающее и сметающее на своем пути пламя, трещали и рушились строения.

Ночью французы прекратили штурм города, расположившись на прежних позициях.

Солдаты русские принялись тушить пламя.

За день пылающий Смоленск опустел, в нем остались лишь женщины с малолетними детьми да старики. Большинство жителей побросали дома свои, имущество и бежали из пылающего ада.

Удостоверившись, что в лоб его армии не взять город, не сломить дух смолян, не порушить его каменные бастионы, Наполеон решил обойти его и охватить в кольцо.

Барклай-де-Толли и Багратион разгадали маневр неприятеля. Сберегая силы армии, главнокомандующий отдал секретный приказ войскам об отступлении. В ночи были сняты охранные посты. Входы на крепостной стене солдаты загородили камнями и бревнами. Мосты же через Днепр подожгли. И по освещенным пламенем улицам ночного Смоленска, мимо разрушенных крепостей, церквей и горящих домов потянулись мужественные защитники древнего города.

Оставив арьергард в четырех верстах от места сражения, русская армия отходила проселочными дорогами, держа путь к столбовой Московской.

Солдаты жаждали решительного боя, и мало кто из них понимал тогда, сколь важную цель, отступая, преследовал их осторожный, умудренный боевым опытом главнокомандующий. Предвидя, что он дает своим недоброжелателям новый повод заподозрить его не только в нерешительности боевых действий, но и в равнодушии к судьбе Отечества и даже в измене, сам Барклай-де-Толли так объяснял сложность создавшегося положения: «Цель наша при защищении развалин смоленских стен состояла в том, чтобы, занимая там неприятеля, приостановить исполнение намерения его достигнуть Ельни и Дорогобужа и тем предоставить князю Багратиону нужное время прибыть беспрепятственно в Дорогобуж. Дальнейшее удержание Смоленска никакой не может иметь пользы, напротив того, могло бы повлечь за собою напрасное жертвование храбрых солдат. Посему решил я, после удачного отражения приступа неприятельского, ночью оставить Смоленск, удерживая только Петербургский форштадт , и со всею армией взять позицию на высотах против Смоленска, давая вид, что ожидаю его атаки».