Солнце у ребёнка в крови, и потому он, едва научившись держать карандаш, первым делом начинает рисовать солнце.

А ночью Семёну Максимовичу приснился сон. Они с Маайей стоят посреди зелёной долины. Рядом бегают и играют Максимка и Вика. Максимка одного роста с Викой. Голос его звенит, переливается. Нартахов не очень отчётливо видит его лицо, но точно знает, что это Максимка.

— Мама!

— Папа!

И Семёну Максимовичу совсем неудивительно, что Вика зовёт их не дедушкой-бабушкой, а мамой-папой.

Над долиной сияет огромное бородатое солнце.

Потом они, все четверо, взявшись за руки, пошли по зелёной траве, раздвигая яркие весенние цветы.

И вдруг небо темнеет, из-за горизонта ползут тёмные облака, и по долине проносятся чёрные вихри. Никнет к земле трава, а Максимка и Вика от страха льнут к Нартахову и Маайе.

— Где солнце? Куда скрылось солнце? — кричат дети.

И вдруг раздаётся низкий и могучий рёв, сотрясающий землю, и в долину вползает танк Нартахова. Пушка танка непрерывно стреляет по чёрным облакам, и облака светлеют, рассеиваются и исчезают совсем. И снова над долиной сияет солнце.

Максимка и Вика пляшут от радости.

— Солнце! Солнце!

А на танке, оказывается, стоят лейтенант Ерёмин, дядя Тихон, Олесь, Филя, Леся и ещё один человек, очень знакомый Нартахову. «Да это же я стою, — понял Нартахов. Но тут же удивился: — Как же получилось так, что в одно и то же время я на танке и здесь, в долине?»

Люди с танка приветственно машут руками и кричат:

— Будьте счастливы!

И танк исчезает.

Нартахов бежит туда, где только что стоял танк, и громко кричит:

— Ни-икус! Ле-еся!

От крика он просыпается, тяжело дышит и долго не может понять, где же сон, а где же явь.

Сегодня утром Семён Максимович встал на ноги на вполне законном основании: по разрешению врачей. Он встал, умылся и вместе со всеми впервые отправился в столовую — тесную комнату с покосившимся полом — и лишний раз убедился, что строительство больницы — дело для посёлка сверхважное. Сходил на уколы, сходил на перевязку. В перевязочной и настигла его новость, которая с утра взбудоражила посёлок и вот теперь проникла в больницу: Волкова, того самого, который спас Нартахова на пожаре, арестовали. Кто говорил, что за поджог электростанции, а кто — чуть ли не за убийство старика Уварова. Слухи, догадки, предположения росли, как снежный ком, катящийся с горы.

Слух этот очень взволновал Нартахова. Он зашёл в одну из палат, где разговор о Волкове шёл особенно громко, и пробыл там до тех пор, пока его не окликнула сестра.

— Вот вы где, оказывается. А там вас врач дожидается. В больнице так не положено. Больной на своём месте должен ждать врача.

— Простите, Сардана Степановна, — Семён Максимович появился перед Черовой. — Новость-то какая. Наверняка что-то не так. Придумал кто-нибудь со зла.

— Да нет, Семён Максимович, не похоже это на придумку. Волкова действительно арестовали.

— Ничего не понимаю, Сардана Степановна, — взмолился Нартахов, — мне ж теперь покоя не будет. Очень прошу вас, позвоните капитану Козлову, спросите, за что арестовали мужика?

Врач неожиданно легко согласилась. Видимо, и самой ей всё это было небезынтересно. А тут — чего проще — сослаться на Нартахова, приисковое начальство, и позвонить.

Сардана Степановна вернулась буквально через пять минут.

— Козлов сказал, что такую справку, да ещё по телефону, он дать не может. Но сказал, что он и без того хотел чисто по-человечески навестить Нартахова и, как только освободится, зайдёт в больницу.

Семён Максимович лёг в постель и задумался. Что-что, а такую беду, как подозрение в преступлении, Нартахову пришлось пережить.

Когда Нартахов после тяжкого скитания по вражескому тылу вышел к своим, нашлись люди, крепко усомнившиеся в его рассказе. Да и было в чем усомниться. Как так получилось, что из всего экипажа он остался в живых один? Все погибли от взрыва боекомплекта, а водитель танка уцелел? Где был эти шестнадцать дней? Как уберёгся от немецких гарнизонов и как сумел пройти линию фронта? Ни на один из вопросов у Нартахова не было убедительного ответа.

Но Нартахову крупно повезло: в особом отделе им занялся немолодой, повидавший жизнь следователь, несмотря на военную форму больше напоминавший сельского учителя. Он дал парню оглядеться, отдышаться и неспешно прошёл вместе с ним, теперь уже мысленно, весь тот шестнадцатидневный путь. И потом сказал одно слово, заставившее Нартахова воспрянуть душой и снова обрадоваться жизни:

— Верю.

Потом уже, и даже через много лет, вспоминая этот нелёгкий в его жизни случай, Семён Максимович зябко поводил плечами, представив, что на месте «сельского учителя» оказался бы недалёкий карьерист, стремящийся всеми правдами и неправдами изловить вражеского шпиона. Вряд ли бы он тогда услышал прекрасное слово «верю», если он так и не сумел дать путного и ясного ответа ни на один вопрос.