— Ну а ты? — Семён Максимович искоса посмотрел на жену.

— Как ты обо мне думаешь? Спасибо, говорю — и за дверь.

— Жалко костюма, — Нартахов сделал вид, что огорчён.

— Да пропади он пропадом, если из-за него нужно раздвигать очередь. Зато я ушла из магазина обласканная людским уважением.

Семён Максимович благодарно погладил её по руке.

— Что и говорить — человеческое уважение — прекрасная штука.

— Шла я из магазина и о тебе думала с благодарностью.

— Вай, что случилось?

— Не кривляйся. Я очень серьёзно говорю. А с благодарностью — за то, что часть людского уважения к тебе достаётся и мне.

— Тебя, женщина, не поймёшь. Очередь меня, что ли, увидела?

— Ну что ты прикидываешься непонимающим? Думаешь, народ расступился из уважения ко мне? Это они сделали, выказав уважение к тебе. Я-то кто? Маленький бухгалтер, какое заметное добро я могу сделать людям? Ну, за что любить бухгалтера? Мы ведь вечно над каждой копейкой трясёмся. Меня знают как жену Нартахова. Так что, Семён, спасибо тебе и за это.

— Не поймёшь, что с этой женщиной случилось, — нарочито ворчал Нартахов. — То только ругала, а теперь без оглядки хвалишь. Смотри не перехвали. Ещё пожалеешь.

— А я, Семён, — на глаза расчувствовавшейся Маайи навернулись слёзы, — пользуюсь тем, что ты никуда не можешь сейчас от меня убежать, и хочу хоть раз в жизни сказать, как я к тебе отношусь, что я думаю. Прежде я думала, что я одна знаю, как мой муж колотится, себя не жалеет ради людей, принимает чужие заботы как свои собственные, а оказывается, я ошибалась. Верно говорят: глаз народа зорок, ухо народа — чуткое ухо. К хорошему люди хорошо и относятся. Ценят тебя, Семён.

— Совсем как некролог. Или ты предчувствуешь, что раны мои воспалятся?

— Типун тебе на язык. Сам не знаешь, что болтаешь. Я тебе сказала то, что давно уже хотела сказать.

— Ты почему мне про Вику ничего не рассказываешь? — Хоть и хвалила Нартахова собственная жена, но он всё равно испытывал неловкость и поспешил перевести разговор на другое. — Как она там?

Маайа порылась в сумке, достала сложенный вчетверо листок бумаги.

— Вика страшно рада фломастерам. Вот тебе отправила рисунок.

— Что это она такое нарисовала? — заулыбался Нартахов.

— Неужто не видишь? Солнце.

— Значит, вот этот круг с бородою — солнце? А это что за зубья от пилы?

— Это не зубья от пилы, а лес. Внизу — озеро.

— А это человечки. Я сразу догадался.

— Молодец, — похвалила Маайа мужа. — Соображаешь. Здесь нарисованы ты, я и Вика. А вот в стороне — её мама.

— Почему мама так далеко стоит?

— Художник знает почему.

— У ребёнка должны быть отец и мать, — сказал Семён Максимович, погасив улыбку. — И они должны быть ему самыми близкими людьми.

— Если сердце ребёнка отошло от своих родителей, то в этом виноваты только родители, а не ребёнок.

— Ребёнок не виноват, — согласился Нартахов. — Как часто ходит мать к Вике?

— Раз в неделю придёт, и всё. Девушки из детсада говорят, что Вика всё время нас ждёт. И всё время к нам собирается. Так и говорит: вот настанет суббота — и я пойду к дедушке и бабушке.

Разговор получился невесёлый, и Нартахов замолчал.

— Пойду я, однако, — Маайа тяжело поднялась. — Я так и не спросила, как твои дела.

— Как тебе сказать. Врачи говорят — хорошо. Да они никогда ничего другого и не говорят. Но могу сказать, что теперь жжёт не так сильно. Терпеть вполне можно. — Нартахова вновь потянуло на шутливый тон: — Вот ты раньше невежливо называла меня бледнолицым. А теперь у тебя этого права не будет. После ожогов лицо у меня станет красным или красно-пегим.

— Будет лицо пегим, пегим и буду называть. Мало тебе оказалось, что горел в танке, побежал на пожар, чтобы подпалиться ещё.

— Веди себя прилично, не трави душу, — Нартахов засмеялся. — Если говорить честно, то я и сам не знаю, как с таким лицом покажусь людям.

— Ладно, лежи, — стала прощаться Маайа, — нежься в лучах бородатого солнца своей Вики. А мне надо идти.

После ухода Маайи Нартахов улёгся поудобнее и стал смотреть на рыжее солнце, улыбающееся ему с листа бумаги.

Солнце-солнышко!

Всё, что есть хорошего на земле — берёт начало от солнца. Солнце — это жизнь.

Самого дорогого человека на земле, родную мать, якуты называют кюн кюбэй ийэ, что значит мать-солнце. Человеком, ставшим солнцем, называют якуты и того, кто сделал для людей много добрых дел. Выше похвалы, чем сравнить человека с солнцем, нет на земле.