Шрифт:
Калека вновь копошится с переключателями, дергает за какой-то рычаг и…
Ничего не происходит.
Покровитель огня закусывает губу, чертыхается в микрофон, ковыряется в бронзовом яйце. Прибор мигает лампочками, гудит, гаснет и опять умолкает.
Ахилл медленно тянется к богоубийственному клинку за поясом.
– Глядите! – восклицает Гефест, многократно усилив свой голос.
На сей раз блестящий прибор проецирует квадрат шириной в сотню ярдов перед очами Демогоргона и сотен других исполинских существ, озаренных огнями лавы и окутанных вулканическим дымом. Экран девственно пуст, если не считать помех и частого «снега».
– Чтоб я сдох! – рычит бессмертный, запамятовав, что каждое его слово отчетливо разносится вокруг.
Он подбегает к устройству и сгибает несколько металлических прутьев наподобие кроличьих ушей.
Внезапно экран заполняет яркое изображение. Это голографическая проекция – весьма глубокая, совершенно трехмерная, в ярких красках, она скорее напоминает громадное окно в настоящую Залу Богов. Картинку сопровождает объемный звук: Ахилл даже слышит, как шуршат по мрамору сотни и сотни олимпийских сандалий. Когда Гермес потихоньку выпускает газы – об этом тут же становится известно собравшимся обитателям Тартара.
Титаны, титанессы, возницы, насекомовидные целители, часы и прочие безымянные чудища, за исключением Демогоргона, громко ахают на разные нечеловеческие голоса, не столько поразившись неучтивости Гермеса, сколько силе и жизненности возникшего изображения. Лента проекции расширяется и замыкается в кольцо, создав необычайно мощную иллюзию присутствия в Зале Собраний среди бессмертных. Мужеубийца хватается за клинок, веря, что Зевс, восседающий на золотом престоле, и тысяча олимпийцев непременно услышат шум, оглядятся и заметят чужаков, сбившихся в кучу среди зловонной мглы Тартара.
Но боги не оборачиваются. Это не двусторонняя связь.
Громовержец (чей рост достигает сейчас пятидесяти футов) склоняется вперед, обводит мрачным взором шеренги богов, богинь, Судеб, Эриний и начинает вещать. Сквозь архаичный ритм размеренно падающих слогов быстроногий явственно различает свежеприобретенное, доведенное до крайности чванство:
Возрадуйтесь, небесные владыки,И разделите с вашим господиномВеличие его и торжество!Теперь я всемогущ, мне все подвластно!Одно лишь человеческое сердцеНеугасимо рвется к небесамКостром сомнений, вымученных просьбИ яростных укоров и грозитНеподчинением и мятежомДержаве нашей, созданной на вереИ страхе, столь же древнем, как и ад.Я сыплю на него свои проклятья,Как хлопья снега на седой утес,Пока не облеплю, и разражаюсьКипучим гневом, а оно ползетПо кручам жизни, ранящим его,Как ранит лед идущих без сандалий;И все-таки оно не поддаетсяСвоим несчастьям, но еще поддастся!Внезапно Зевс поднимается. Он излучает такое сияние, что тысяча бессмертных богов и один кратковечный человек в душном костюме хамелеона, незримый для остальных, но видимый на экране Гефеста всем наблюдателям из Тартара, испуганно пятятся, внимая речам Кронида:
Наполни ж нам Дедаловы фиалыБожественным напитком, Ганимед!И пусть из почвы, затканной цветами,Возникнут звуки триумфальных песен,Как возникает из земли росаПри первых звездах: пейте, пейте, боги!И пусть нектар, бегущий в ваших жилах,Струится духом радости для васИ ликованье прозвучит певуче,Как Элизийский ветерок.А вы служите мне, окутанные дымкойЛучистого желания, в которомСольются наши духи воедино,Как только стану я единым Богом,Всесильным, Всемогущим и Живым,Владыкой Вечности!.. [78]78
Здесь и далее используются изм. цитаты из П. Шелли «Освобождённый Прометей». Перев. К. Чемена.
Гефест отключает бронзово-стеклянный проектор. Гигантское окно, на время превратившее бездну Тартара в Залу Богов на Олимпе, мгновенно захлопывается, оставив титанов среди пепла, потоков лавы и смрадного багрового мрака. Расставив ноги для устойчивости, Ахиллес поднимает щит и выбрасывает перед собой богоубийственный клинок, потому что не имеет понятия, что будет дальше.
Несколько бесконечно долгих мгновений ничего не происходит. Грек ожидает воплей, криков, требований подтвердить увиденное и услышанное; Титаны должны зареветь, а целители – забегать по скалам, однако сотни гигантских фигур сидят не шелохнувшись и не издавая ни звука. Пронизанный багровыми отсветами лавы здешний воздух настолько мутен от вулканического дыма и пепла, что мужеубийца молча благодарит богов – или кого-нибудь в этом роде – за очки термокостюма, позволяющие четко видеть все, что творится вокруг. Мужчина исподволь косится на Брано-Дыру, открытую, по словам Гефеста, самой богиней Никтой. Пятидесятифутовый портал по-прежнему на месте, примерно в двух сотнях ярдов. Если завяжется схватка, если Демогоргон решит закусить бессмертным карликом и ахейским героем, быстроногий намерен броситься к Брано-Дыре, пусть даже на каждом шагу ему придется прокладывать себе дорогу по трупам титанов и чудовищ.
Молчание затягивается. Среди уродливых утесов и еще более уродливых разумных тварей злобно воют черные ветры. Вулканы кипят, изрыгая лаву, но Демогоргон не издает ни слова.
В конце концов он изрекает:
– СЛУЖИТЕЛЬ ЗЛА В ЛЮБОМ ОБЛИЧЬЕ – РАБ. ТАКОВ ЗЕВС ИЛИ НЕТ – НАМ НЕИЗВЕСТНО.
– Какого зла?! – рычит титан Крон. – Мой сын помешался! Он узурпатор из узурпаторов!
Голос Реи, матери Громовержца, звучит еще громче:
– Зевс – раб своих желаний. Земли отступник он, изгой Олимпа и должен сам испить поток неисцелимых зол за собственное вероломство. Пусть в наказание висит в аду, прикованный алмазными цепями.
Тут вмешивается Целитель-чудовище; Ахилл с изумлением слышит в его речах довольно женственные нотки:
– Зевс перешел все грани. Поначалу он подражал самой Судьбе, а после стал глумиться.
Один из бессмертных часов рокочет с вершины каменного обрыва:
– Для Гибели нет имени ужасней, чем самозванец, Зевс.
Быстроногий хватается за ближайший затрясшийся валун, испугавшись, что вулкан за спиной Демогоргона вдруг начал извергаться, но это всего лишь приглушенный ропот собравшихся.