Шрифт:
Супруга Хармана кивнула.
– Все верно, подруга. Но как быть с водой? Придется то и дело посылать кого-нибудь к реке, а это за четверть мили отсюда, и путь опасен. Запасы будет негде хранить, да мы и сами все не разместимся под этой крышей. И еще здесь холодно. Главный особняк возводили в солнечном месте, там куча строительного материала и главное – есть колодец. Расположим новый Ардис-холл вокруг него, так чтобы не выходить за питьем наружу.
Колонисты переминались с ноги на ногу, однако не отвечали. Никого не прельщала мысль о том, чтобы вновь куда-то брести по мерзлой дороге, все дальше от павильона и надежд на спасение.
– Я отправляюсь, – объявила будущая мать. – Еще пара часов – и стемнеет. Я собираюсь развести славный костер до того, как на небе зажгутся кольца.
Она действительно вышла из павильона и пошла на запад, в сторону дороги. Даэман тронулся следом. За ним – Эдида и Боман. Затем потянулись Том, Сирис, Каман и многие другие. Греоджи занялся погрузкой больных обратно на борт соньера.
Догнав кузину, сын Марины склонился к уху молодой женщины и прошептал:
– У меня две новости: хорошая и плохая.
– Давай хорошую, – устало проговорила Ада, чувствуя, как раскалывается голова.
Супруга Хармана шагала зажмурившись, лишь иногда разжимая веки, чтобы не сбиться с каменистой дороги.
– Все двинулись за нами, – сообщил Даэман.
– А плохая? – произнесла женщина, думая про себя: «Только не плакать! Только не плакать!»
– Треклятое яйцо Сетебоса начинает потихоньку трескаться, – ответил кузен.
54
Только избавившись от верхней одежды в хрустальной усыпальнице под мраморным полом Таджа Мойры, Харман ощутил, как же здесь холодно. В исполинском сооружении тоже царил мороз, однако умная термокожа, которую девяностодевятилетний натянул на себя в кабине Эйфелевой дороги, позволяла не замечать этого. И вот он застыл в изножье прозрачного гроба, сняв термокостюм наполовину (обычный наряд кучей валялся на невидимом полу). Голые руки и грудь покрылись пупырышками.
«Это неправильно. Совершенно неправильно».
Современники Хармана были начисто лишены каких-либо религиозных взглядов, не считая трепетного благоговения перед «постами», обитавшими на небе, и почти одухотворенной веры в Последнее восхождение к ним и вечную жизнь на кольцах. Туринская драма дала людям самые приблизительные суждения о церковных обрядах и помыслах.
И все же в эту минуту мужчина проникся ощущением, что совершает грех.
«Но жизнь моей Ады, жизни всех, кого я знаю и кто мне дорог, возможно, зависят от пробуждения последней женщины из рода „постов“.
– От секса с этой мертвой или впавшей в кому чужеземкой? – вслух прошептал он. – Бред какой-то. Безумие.
Харман оглянулся через плечо (казалось, Просперо сдержал свое слово; по крайней мере мага нигде не было видно) и разоблачился догола. Холод пробирал до костей. Возлюбленный Ады опустил глаза и чуть не рассмеялся: какой же он замерзший, морщинистый, съежившийся.
«А если полоумный старик надо мной подшутил?» И кто знает, не прячется он где-нибудь поблизости под покровом невидимости?
Мужчину колотила дрожь: отчасти от озноба, но больше от непреодолимой гадливости. Одна только мысль о собственном прародителе по имени Ахман Фердинанд Марк Алонцо Хан Хо Теп вызывала тошноту.
Харману вспомнилась Ада – израненная, потерявшая сознание, заброшенная на вершину Тощей Скалы вместе с жалкой кучкой беженцев, уцелевших после резни у Ардиса.
«Кто сказал, что это не ложь? Просперо ничего не стоит сотворить обманную туринскую пелену».
Да, но действовать придется так, словно видение было правдивым. Как и волнующие речи мага о том, что другу Никого необходимо учиться, необходимо изменить себя и встать на борьбу против Сетебоса, войниксов и калибано, иначе все потеряно.
«Ну что может одиночка, да еще разменявший Пять Двадцаток?» – спросил себя мужчина.
И будто бы в ответ на это забрался в массивный гроб. Потом опустился у края, стараясь не коснуться босых ног обнаженной женщины. Полупроницаемое защитное поле плотно смыкалось вокруг тела: казалось, человек погрузился в теплую воду. Лишь голова и плечи по-прежнему оставались на холоде.
В длинном и просторном саркофаге можно было улечься подле спящей дамы, не задев ее. Покрывшая подушки ткань походила с виду на шелк, однако под коленями Хармана больше напоминала мягкое металлическое волокно. Загадочное силовое поле переливалось пульсирующей энергией, которая охраняла молодость и, возможно, крепкий сон двойника Сейви.
«А вдруг, если я нырну с головой, – подумалось мужчине, – то, как и она, забудусь веков на пятнадцать? Это решило бы все мои затруднения. А главное – избавило бы от вопроса, что делать дальше».
Присев на корточки, он опустил лицо сквозь полупроницаемую преграду (кожу слегка стянуло), словно пловец, робеющий войти в реку, и очутился на четвереньках прямо над ногами спящей. Нагретый воздух, пронизанный гулом приборов саркофага, окатил тело волнами странной силы, однако грез не навеял.