— Я и слажу. Под сохой рожон, в младости погулял с ней по полюшку!

— Буде по-твоему! — утвердил Ермак. — Суждено тебе стать первым сибирским ратаюшкой. С богом, друже!

У владимирского пищальника сивая борода лопатой. Четверть века отходил в казаках, а извечное потянуло к земле, стосковались руки по сохе.

Поклонился он Ермаку:

— Посею я, батько, семена на наше бездолье, а вторую горсть брошу в земельку на радость всей Руси.

В тот же день Охменя сходил в поле. Было туманно, ветрено, бесприютной казалась земля. Но старый пахарь с благостью смотрел на темные скаты холмов и уверенно думал: «зашумят, ой зашумят хлеба тут!». Вернулся он к ночлегу бодрый, веселый, обвеянный ветрами, и заговорил о том, что всегда было дорого его крестьянскому сердцу. Казаки с улыбками слушали его. А говорил Охменя самое простое, и сам себе пояснял:

— Баба-яга, вилами нога; весь мир кормит, сама голодна. Что это такое? — Соха. — Худая рогожа все поле покрыла. — Борона.

— Стой, погоди! — закричал Ильин, загораясь светлыми воспоминаниями. — Дай всему казачеству ответ держать. Говори дале!

— Ладно, — согласился Охменя. — Слушай: на кургане-варгане сидит курочка с серьгами?

— Овес, — а один голос ответили казаки.

— Правдиво, — улыбаясь, согласился пахарь. — А дале: согнута в дугу, летом на лугу, зимой на крюку?

— Коса.

Как малые ребята, бородатые казаки забавлялись загадками да присказками. И лица у всех были добрые, душевные. Разом всем вспомнилась золотая пора — ребячьи потехи. Семян в сусеках было скудно: немного ржицы, ячменя да овса, но говорили как о большом деле. Словно к празднику великому готовились. Домовитый вид Охмени, его уверенные речи, плавные движения внушали всем уважение.

Взялся Охменя за дело ретиво, често. Пробовал семена на руку — тяжелы ли? Отбирал всхожие, клал их в воду, все они опускались на дно.

«Хорош хлеб уродится», — одобрительно думал Охменя и стал ладить соху. Работал он с песней:

Вышло солнышко на улицу ясное,

Солнышко ясное, небушко синее…

Эх!..

И все было как в далекой юности: пахло избяным духом, дымком, на березах зеленели клейкие почки.

Дни прибывали быстро, земля согрелась под солнцем. Настал пахотный день. Охменя, медлительно важный, вышел в поле с сохой. С ним пошли и Ермак с Мещеряком. Казаки с вала следили за первым пахарем.

— Гей-гуляй по сибирской землице! — кричали казаки, подбадривая Охменю. — Поднимай, кормилец, нашу пашенку…

С выходом в поле первого ратая над пашней взвился и рассыпал свои торжествующие трели жаворонок. Ермак не утерпел и протянул к сохе руки. Пахарь остановил солового конька:

— Аль огрехи сметил? — встревоженно спросил он.

— Нет, голубь, все ладно. Самому захотелось пошагать по земле. — Ермак взялся за уручины сохи, понукал на конька и неспеша, размеренным шагом, пошел за сохой. За ним темной волной поднимался сочный пласт. Подошли казаки и с жадностью дышали запахом вешней земли. С изумлением глядели они на вышагивающего за сохой старательного батьку, — привыкли к иному его виду. Ермак шел чуть ссутулясь, как бы припадая к земле-кормилице. Конек в такт движению помахивал головой. Выше и выше по склону поднимался атаман, и вот он уже на плоской вершине. На фоне светло-голубого неба перед казаками маячила могучая фигура крестьянина-работника.

— Добрый пахарь! — похвалили Ермака казаки и сами захотели взяться за соху, но Охменя не уступил.

Подошло время сева У всех замерло сердце: что-то будет? Зерно может озябнуть, а то сгибнуть на корню от ранних заморозков или выпреть под дождями. На Охменю дождем сыпались советы.

Сеятель вышел на пашню босым. На груди у него, на веревочках, висело лукошко с зерном. Он бережно, горстью брал из него семена и, размеренно размахивая, бросал их в рыхлую землю. Легкий ветер шевелил бороду старика, отчего он казался строже. Впрочем, и без того был он строг и молчалив, совершая таинство посева. Сегодня он уже не пел, а молился: «Помоги, боже, казачеству и всему люду! Пусть уродится хлебушко добрый, ядреный, золотой!» — и под широкий шаг он спорким дождем бросал тяжелые семена на прогретую землю.

С неба лилась журчащая песня жаворонка. И так хорошо и благостно было на душе пахаря, что ему хотелось выйти на высокий бугор и крикнуть что есть силы: «Гляди, оживут семена, а с ними и Сибирь-сторонушка потеплеет! Э-гей, браты, на веки вечные сюда пришел русский пахарь: там, где прошла соха и легло семя, никогда не сдвинуть Руси супостатам!»

Охменя скинул шапку, оглянулся окрест. Сияли воды широкого Иртыша, белели сбоку свежэесрубленные избы, и везде лежала такая тишина, что он не удержался и с надеждой вымолвил:

— Эх, Сибирь, родная и милая землица!

Со стороны Аболака на резвом коне прискакал искерский татарин и закричал перед войсковой избой:

— Бачка, бачка, караван ходи сюда. Из Бухара ходи! — Глаза татарина сияли.

Ермак вышел на крыльцо, схватил за плечи вестника.

— Не врешь? — спросил он.

— Зачем врать? Сам видел, с караванбаши говорил!

— О чем говорил? Знают ли, что хан Кучум сбит с куреня? Слыхали ли о том, что в Искере казаки?