На сердце Ермака вдруг стало тепло и легко. Он подался вперед и махнул рукой:

— Пусть будет по-вашему, браты! — и, оборотясь к Дударьку, повелел: — Накрывай полой свое счастье!

Казак не дремал, крепче сжал руку татарки и вместе с ней поклонился казачьему кругу:

— Дозволь, честное товариство, девку за себя взять? — и легонько потянул к себе татарку, ласково сказал: — Так будь же моей женой!

— Буду, буду! — поспешно ответила девушка.

Медник кинулся отнимать дочь, но атаман протянул властную руку:

— Стой, погоди, малый! Нельзя гасить счастье. Любовь добрая и честная досталась твоей дочке, а такое счастье непродажное. Пусть живут! То первая пара ладит гнездо, от этого земля им станет дороже, милей. Так ли, браты?

— Истинно так, батько! — хором ответили казаки.

— Не бесчестие и не насилие сотворил наш воин, а великую честь оказали мы тебе, милый. И ты держись за нас. Худо будет тебе, — приходи к нам.

— Истинно так, батько, пусть приходит! — опять дружно отозвались казаки.

Ермак поклонился дружине и сошел с крылечка. Строгий и величавый, он двинулся к высокому валу, с которого открывалось необъятное иртышское водополье. Широкие разливы золотились над солнцем, стайка уток тянулась к дальнему лесному озеру. От Сибирки-реки слышлось журчание и плеск. Ермак задумался, и ветерок донес до него басок старого казака. Кому-то жаловался он: «И я когда-то, братцы, был женат, но упаси бог от такой женки. Верблюды перед ней казались ангелами! Эх, лучше бы я тогда женился на верблюдице…»

Ермак улыбнулся, потом вздохнул. В ушах его звучал, не переставая, завистливый шепот Богдашки: «Ах, девка! До чего хороша…»

На площади казаки затеяли пляску. Веселый Дударек, выбрасывая ноги, лихо отбивал русского. Навстречу ему с серьезным лицом, по-деловому выкидывая колена, в пляске шел тяжелый Ильин.

Ой, жги-жги,

Говори…

Казаки в такт отбивали ладонями. На крылечке в обнимку с казаком сидел охмелевший медник и, хлопая его по плечу, весело говорил:

— Бачка твой крепко правда любит. Ой, любит…

Ермак взглянул мельком на татарина, удивился: «Гляди-ка, скоро побратимились…»

Поодаль в кругу стояла смуглая татарка с густыми пушистыми ресницами и счастливыми глазами глядела на Дударька.

По небу плыли пухлые облака, веяло теплом. Казаки стояли на валу и глядели на ближние бугры, над которыми синим маревом колебался нагретый воздух. На солнечном сугреве было хорошо, радостно. Гусляр Василий не утерпел и приятным голосом запел:

За Уральскими горами

Там да распахана была легкая пашенка.

Чем да распахана?

— Распахана не дрюком, не сохою.

Чем да распахана легкая пашенка?

— Казачьими копьями.

Чем да засеяна легкая пашенка?

— Не рожью она, не пшеницей.

Чем да засеяна?

— Казачьими головами

Чем заборонована?

— Конскими копытами…

Дружинники подпевали гусляру. Ермак, сиды на площади поодаль, задумчиво оглядывал ближние холмы. Вместе с Мещеряком он побывал на них, мял в ладонях землю, узнавал ее силу. Мещеряк надумал пахать. Дело хорошее, но до смешного мало семян. «Будем сеять, — окончательно решил Ермак. — Не самим, так детям пойдет».

— Не о том, браты, спели. Гляньте, что творится: землица сибирская ждет хозяина! — в голосе Ильина прозвучали задушевные нотки. — Соскучилась, милая, по ратаюшке!

Седобородый казак Охменя сразу отозвался:

— Известно, браты, хлеб всему голова! Ел бы богач деньги, если бы пашенник не кормил его хлебом… А ну, милые, отгадайте загадку!

Зарыли Данилку

В сырую могилку,

Он полежал, полежал,

Да на солнышко побежал,

Стоит, красуется,

На него люди любуются…

— Зернышко посеянное! — отгадал Ильин, и взгляд его перебежал на Ермака. — Батька, о пахоте думаешь?

— О пахоте! Приспела пора, браты, сеять хлеб. Без него несытно, худо жить! Кто из вас пахарь? — обратился Ермак к окружавшим его казакам.

Вышел низкорослый, плечистый пищальник Охменя и поклонился атаману:

— Владимирский я, издревле наши — коренные пахари. Дозволь мне, батька, поднять пашенку? Соскучились мои руки по земельке.

— Что ж, послужи нашему делу, — ласково взглянул на крестьянина Ермак. — А кто соху сладит?