Дариус устало рассмеялся:

— Это избавление.

— И такое непривычное. Отец ворчит и ругает тебя, а я попал в любимцы. Он хочет тебя видеть.

Дариус вздохнул и потер лоб.

— Да уж, представляю себе, как ему этого хочется, — облокотившись на стол, он оперся подбородком на руку и угрюмо потупился.

Минутой позже рядом с ним остановились сапоги Рэйфа — принц встал около него. Отличные сапоги и желтовато-коричневые брюки принца были забрызганы грязью.

— Где ты был? Развлекался в свинарнике? — осведомился Дариус, подняв глаза.

Рэйф лукаво улыбнулся:

— Работал над картами. Готовлю ко дню рождения отца.

Дариус кивнул, вспомнив, что Серафина рассказывала насчет затеи брата составить карту всех подземных ходов.

— Честолюбивое стремление.

Рэйф прошелся по комнате, потом бросился в штофное кресло.

— Не такое честолюбивое, как набить морду Туринову. — Он захохотал и вытащил из кармана жилета элегантную охотничью фляжку. — Чего ради ты сделал это?

— Не знаю. Не понимаю, что на меня нашло. Юноша отхлебнул вина.

— Не понимаешь?

Дариус ответил ему скучающим взглядом.

— Он запугивал сестру. Не так ли?

— Мне так показалось. Во всяком случае, я никак не ожидал войти туда и застать такое.

Дариус провел уже очень утомительный и насыщенный событиями день к тому моменту, когда, войдя в холл, увидел, что Туринов в очередной раз запугивает Серафину. Утром Дариус беседовал с небольшой группой избранных офицеров о том, кто заменит Орсини на посту капитана королевской гвардии. Затем он проследил за депортацией юной Кары, которую отправил искать прибежище у французов.

После этого Дариус отправился в город, чтобы отослать длинное донесение царю Александру и тем самым привести в действие последние колесики хитроумного механизма своей интриги, а также повидать адвоката и привести в порядок свои дела, в том числе изменить завещание.

Из чистой сентиментальности он откупил у правительства старую виллу и завещал ее Серафине. Дариус хотел, чтобы у нее всегда оставалось тихое убежище, где она могла бы вспоминать его и те несколько дней, которые они провели там вместе.

— Она ведь не хочет Туринова, — заметил Рафаэль, возвращая Дариуса в настоящее. — Сестра прячется от отца и ото всех. Это позор! Почему бедная девочка должна защищать нас всех? А как же наша честь? Мы же мужчины! Не так ли? — Он внезапно вскочил и заметался по комнате.

— Что ты предлагаешь? Рэйф сжал кулаки.

— Мы должны сражаться! Если Наполеон считает, что может захватить нас, пусть попытается! Серафина — моя сестра, и я буду защищать ее! А ты мне поможешь!

— Ах, молодость…

— Думаешь, это невозможно? — настаивал принц.

— Они значительно превосходят нас численностью, а кроме того, мы даже не знаем, где они начнут атаковать, то есть какое побережье нам защищать. — Однако не тревожься. Все будет хорошо.

— Значит, ты уже что-то предпринял. Втайне. Что ж. надеюсь, тебе это удастся. Иногда мне кажется, что отец стремится избежать войны, опасаясь, что я выйду на поле боя и меня тут же разорвет снарядом. Может, если бы не было героического Сантьяго, затмевающего меня во всем, отец увидел бы, что я вовсе не полный недоумок.

Дариус поморщился: — Не говори так. Ты его сын. Его наследник. — Пусть так, но ты протеже отца. Простые смертные вроде меня никогда не сравняются в его глазах с тобой.

Дариус сознавал, что, вероятно, в последний раз видит этого мальчика, который был ему как младший брат.

— Я знаю, Рафаэль, он к тебе суров, но это потому, что ты ему очень дорог.

— Думаешь, он когда-нибудь будет выслушивать меня или доверять моим суждениям так, как твоим?

— У меня просто больше опыта, чем у тебя.

— Я никогда не приобрету опыта, потому что мне ничего не позволяют делать! Отец лишь вечно критикует меня. Что бы я ни сделал, мне не угодить ему. Я сдаюсь. К черту все! Пока он не умрет и не придет мой черед править, я буду просто развлекаться.

Дариус изумленно уставился на Рэйфа, ужаснувшись его словам.

Рэйф виновато потупился.

— Ну и что? — пробормотал он.

— Как ты можешь говорить такое? Король считает, что солнце сияет только ради тебя, — сердито заговорил Дариус. — Полагаешь, он к тебе суров? Знал бы ты моего отца. Ты бы и дня не продержался.