Здесь у нас сосуществуют рядом два мира. Залитый светом мир домов со слугами и каретами, с походами по магазинам в поисках модных шляпок, перчаток для детей, мир пожизненной ренты и загородных пикников. И рядом с ним — другой мир, возглавляемый племенем тех, кто занимается тяжким трудом под землей или же в шахтных дворах, где воздух настолько насыщен паром и сажей, что любое время дня кажется там сумерками. В обстановке смертельной опасности для жизни и с невероятным перенапряжением физических сил этот второй мир добывает богатство, благополучие, покой и свободу для первого. Обитателям первого мира, однако, мир второй остается в самом прямом смысле слова невидим, если не считать ежедневного шествия черных и изможденных мужчин и женщин, возвращающихся через весь Уиган в кварталы Скольза. (В этом месте почерк снова стал почти нечитаемым.) Но как попасть в этот второй мир, как в него проникнуть? Вот где ключ ко всему остальному.

У кичливого адвоката есть свой дом, свои приемная и гостиная. Шахтер же, говоря словами псалма, «был сотворен втайне и чудным образом спущен трудиться в самые глубины земные». Благородные леди домогаются признания своей красоты от собственных служанок. А простая шахтерка обращает очи к Богу и поет: «Хвала Тебе, Боже, за то, что сотворил меня столь дивной, что красота моя поражает, как чудо, и вызывает благоговение перед Творцом ее!» Какой чудный, неизвестный псалом: мой самый любимый.

Среда. Посетил Мэри Джейксон, вдову. «Дом для женщин». Обязанности викария вдруг показались мне мелкими и не сопряженными ни с какими опасностями. Чувствую себя так, будто я покидаю мир удобных и благополучных судеб и перемещаюсь в другой, более реальный мир. Завтра меня ждет величайшее приключение».

Все последующие страницы дневника остались чистыми. Под обложкой, с внутренней стороны Блэар обнаружил фотографию размером с игральную карту. На ней была изображена молодая женщина во фланелевой, сложенной по-цыгански углом шали, скрывавшей половину ее театрально перепачканного лица. Одета она была в грубые мужские брюки и такую же рубаху. Юбка ее была закатана вверх и прихвачена нитками у пояса, обе руки лежали на черенке лопаты. Позади нее виднелся грубо намалеванный ландшафт: холмы и бродящие по ним стада овец. На оборотной стороне снимка было напечатано: «Фотостудия Хотема. Милгейт, Уиган».

Вспышка магния отлично высветила открытый и смелый взгляд женщины. Более того, бесформенная одежда даже подчеркивала стройность и гибкость ее тела, а плотная шаль только оттеняла четкие очертания лица. И хотя само лицо женщины было наполовину скрыто и ни фотограф, ни Мэйпоул не написали, кто изображен на снимке, Блэар сразу же узнал ту, что так пристально и прямо смотрела в объектив камеры. Это была никакая не царица Савская, но Роза Мулине. ^p

Роза и ее подружка Фло как раз выходили из дома; и хотя девушкам не удалось окончательно смыть следы угля с лиц, они тем не менее сменили шали на вельветовые шляпки. Фло остановилась в дверях, загораживая дорогу Блэару, но взгляд ее при этом поверх плеча Блэара устремлялся на улицу, в направлении киоска торговца сладостями, и в нем сквозило нетерпение.

— Вот и наш исследователь Африки, — проговорила Роза.

— Я его прошлым вечером приняла за фотографа, — сказала Фло.

— Можно мне пойти с вами? — спросил Блэар. — Угощу по дороге.

Женщины быстро обменялись взглядами, потом Роза с холодной интонацией королевы, внезапно меняющей свои планы, проговорила:

— Ступай пока одна, Фло. Я на минутку задержусь, поговорю с мистером Блэаром, а потом найду тебя.

— Стоит ли?

— Иди. — Роза подтолкнула ее в спину.

— Смотри не задерживайся. — Побалансировав поочередно на одной и другой ноге, Фло потерла клоги о внутреннюю сторону штанин, чтобы обувь заблестела; она успела переодеться в выходные клоги, обитые блестящими медными гвоздями. Шляпку ее украшал веселенький шелковый букетик герани. Блэар отступил, давая ей пройти; тяжело шагая, она протопала мимо него на улицу, вызвав у Блэара мгновенную ассоциацию со шлепающимся в воду разодетым бегемотом.

Роза впустила Блэара в дом и быстро закрыла за ним дверь. В передней комнате было темно, только в камине тусклыми оранжевыми всполохами мерцали тлеющие угли.

— Что, боитесь, Билл Джейксон может увидеть нас вместе? — спросил Блэар.

— Вам надо бояться, а не мне, — ответила Роза.

Слова она произносила с отчетливо выраженным ланкаширским акцентом, однако при желании, бесспорно, могла обходиться без всякого диалекта, поскольку в речи ее отсутствовали свойственные ланкаширцам устаревшие глагольные формы и окончания. Значит, она получила хоть какое-то образование. В домах рабочих по большей части из книг была только Библия. В ее же скромной гостиной стояли на полках книги, причем, судя по виду, их явно читали. Угли в камине негромко потрескивали. Несмотря на исходившее от них тепло, Блэара била дрожь.

— Ну и вид у вас сегодня, — заметила Роза.

— День тяжелый выдался, — отозвался Блэар.

Роза сняла шляпку и повесила ее на вешалку. Вырвавшись на свободу, волосы ее рассыпались мощной, типично кельтской гривой. Въевшаяся угольная пыль придавала ее лицу едва заметный блеск, на фоне которого, как от экстравагантной косметики, глаза казались еще огромнее, чем были на самом деле. Не произнеся больше ни слова, она повернулась и направилась в кухню, ту самую, где Блэар впервые увидел ее два дня тому назад.