Ган Горазд встретил гостя по-простому: чиниться не стал, поднес здравную чарку и указал место за столом. Сопровождавшие Искара хазары остались за порогом, а к гану допущены были вместе с Искаром только Осташ и Сорока. Окинув хозяина взглядом, Искар пришел к выводу, что ган человек сильный. Такой не только своего не отдаст, но и чужое отхватит без раздумий. Где уж несмышленому Осташу тягаться с таким из-за женщины. Ган был плечист, а под тонкой рубахой бугрились мышцы. Лицо у Горазда властное, а глаза смотрели на вошедших строго и требовательно.

– Дошло до меня, отрок, что ты служишь боготуру Рогволду, – хмуро бросил Горазд.

– Пока не служу, но если плату положит боготур хорошую, то можно подумать.

– А что за женка пришла с тобой?

– Простолюдинка, – пожал плечами Искар. – Подрядила меня за плату, чтобы проводил ее до города и помог вернуться назад. Бродяг ныне много развелось, кого угодно могут обидеть.

– Скрытный ты человек, Искар, – усмехнулся Горазд, – но вины за тобой я пока не вижу. Ты про Листянины схроны слышал что-нибудь?

– Слышал я, что Листяна на свои схроны наложил заклятие и чужому они не откроются.

– Даже сыну Шатуна? – спросил с усмешкой Горазд. – Ты ведь со своим отцом недавно виделся?

– Было дело, – не стал скрывать Искар. – Сначала он личины менял, а потом и вовсе сгинул, словно его и не было.

– А место, где находятся Листянины схроны, он тебе указал?

– Сказал, что колдунья укажет.

– Выходит, обманул тебя Шатун?

– Не знаю. Старуху я одну встретил, Горелухой ее зовут. Она обещала меня к Листяниным схронам проводить. Велела ждать ее в разрушенном городце, который принадлежал раньше колдуну. Но там сейчас сидит боготур Торуса. Его мечники вздумали меня ловить, еле ноги унес. Если бы не боготур, я бы уже добрался до Листяниных схронов.

Ган Горазд, похоже, поверил в рассказ Искара. Забегал по горнице, обстукивая половицы желтыми сапожками. Да и было от чего забегать. В схронах Листяны золота и серебра несчитано. А прилипчивая жадность сгубила уже не одну душу и увела в места, которых все страшатся. И что за тяга, в самом деле, у людей к золотым цацкам? Живешь в достатке, сыт и пьян, так скажи богам спасибо, не путайся с нечистью, храни душу от пакости, так ведь нет – обязательно надо в грязи измараться. Искара золото не манило, и более всего он хотел сейчас вернуться в родное сельцо, под Данборов кров, где излишков не было, но и с голоду никто не пух.

– Ты считаешь, что путь к схронам колдуна начинается из городца, занятого Торусой? – спросил Горазд, останавливаясь напротив сидящего у стола Искара.

– Наверное. Только колдунья к городцу не подойдет, пока там сидит Велесов ведун. Не хочет нечистая связываться с боготуром.

– А ты уверен, что она тебя не обманывает?

– Так ведь ей Шатун приказал отдать мне Слово, которое в схронах спрятано.

– А зачем тебе это Слово?

– Чтобы освободить мать из Страны Забвения. Таков у нас был уговор с Шатуном.

– А золото? – напружинился Горазд.

– Всего золота нам не унести, – влез в чужой разговор расторопный Осташ. – В тех местах разбойников и бродяг несчитано. Пришибут – и дело к стороне. Вот я и говорю братану: надо пристать к сильному человеку. Который и Торусу прогонит из городца, и от бродяг защитит.

– Легко сказать, – возмутился Сорока. – Избыть боготура, засевшего в городце. Это сколько усилий же понадобится!

– Так ведь недаром же, – пожал плечами Осташ. – Мы с братаном люди не без понятия и всегда готовы поделиться. Десятины нам хватит за глаза, а остальное твоим будет, ган Горазд.

– Не лопнешь от десятины?! – проворчал Сорока. – Вот ведь жадность человеческая!

– Чья бы корова мычала, – не остался в долгу Осташ.

Искара слегка удивило вмешательство Осташа, но спорить с ним он не стал. В конце концов, делить золото Листяны еще рано и разговор идет пока что о пустом. Искару не золото было нужно, а Слово, и ради него он готов был сговариваться хоть с кем, пусть даже и с хазарским ганом.

– А если доберемся до Листяниных схронов – ты сумеешь снять заклятие? – спросил Горазд.

– Думаю, что это заклятие само падет, когда сын Шатуна ступит на порог схрона.

Ган Горазд, отпустив отроков, Сороку оставил. Было что обсудить и над чем вместе подумать. Горазду от рассказа шатуненка даже жарко стало. Ган припал к кубку с вином и осушил его с жадностью. Пролившиеся из кубка красные капли расплылись по белому полотну рубахи, но он этого даже не заметил. А Сорока поежился – плохая примета. Князь Твердислав вот так же пил красное вино – если не из этого кубка, то из похожего. И уже схоронили Твердислава. Хорошо, если душа его все-таки нашла дорогу в Страну Света. Тризну по князю справили знатную.