Развитые воспитанием инстинкты Фандана запротестовали. Такая декорация наводила на мысль о клаустрофобии, и от этой мысли трудно было избавиться.

Лейла нырнула в какую-то арку, и они оказались на узкой улице. Она упиралась в громадные железные ворота.

Лейла подошла к ним и постучала. Дэйн удивился. Лейла отвергла положение принцессы Халифи, но явно не отказалась от привычек правящей семьи. Она выбрала жизнь на дне мира Халифи, но при этом живет в доме никак не меньше самого дворца.

Их осмотрела телекамера, и затем в одной из половинок ворот открылась калитка. Они вошли в освещенный зеленоватым светом коридор с белыми стенами. Пахло антисептиком.

Человек в светло-зеленом комбинезоне провел их в комнату, выстланную серым линолеумом. Сидевшие за письменными столами люди вскочили, приветствуя Лейлу с очевидной радостью.

В помещении была только офисная мебель и диаграммы на стенах. Атмосфера офиса угадывалась безошибочно. Дэйн наморщил лоб.

Лейла представила Дэйна, и последовал обмен любезностями на интерлингве, но меж собой эти люди говорили по-арабски, и вскоре Дэйн стал понимать в быстрой речи Лейлы лишь отдельные обращенные к нему слова.

Зато он понял, как серьезно в ней ошибся. Это не был дворец. Здесь находились приют, школа и больница.

Из соседних комнат доносились детские голоса и шум. Много голосов.

— Сироты, — пояснила Лейла, — и беглецы. Здесь их восемьсот человек.

Дэйн оторопел. Самая большая драгоценность — дети, и вдруг брошены родителями? На базах Фанданов ребенка, потерявшего обоих родителей, усыновили бы в считанные минуты. Право иметь детей ценилось выше всего и предоставлялось далеко не всем — кроме, конечно, представителей высших семей.

И само слово «приют»! Так прозвали Резервацию, громадную школу, набитую нежеланным «богатым отродьем и испорченными мальчишками», как сказали в одном телерепортаже.

В памяти всплыли стены Резервации. И сразу вернулись воспоминания о редких встречах с родителями. Максим вывозит их на пикник в Канада-парк. Мать, Мессалина, всю дорогу жалуется на вонь от лошадей и останавливается сблевать за елью, потому что у нее опять «исключительно мерзкое похмелье».

И снова те же стены, сомкнувшиеся вокруг его детства. Да, Дэйн знал боль, заключенную в слове «сирота».

Лейла быстро закончила свои дела, записалась на следующую неделю в добровольцы на проведение занятий по аэробике и танцам и повернулась к Дэйну:

— Я освободилась. Хочешь посмотреть на наших детей?

Эту экскурсию Дэйн воспринял как что-то сюрреалистичное. Потеряв от напряжения голос, он шел за Лейлой через ярко освещенные комнаты, и она привела его в гимнастический зал. Сильно пахло скученными телами и антисептиком. И повсюду были дети, востроглазые, шумные, еле скрывавшие усмешку.

Это были дети, спасенные с улиц, заглянувшие в жизнь бездны и благодарные судьбе, пославшей их в эту школу.

Отовсюду смотрели их яркие, понимающие глаза. И Дэйн начал просто задыхаться. Ему хотелось отсюда выбраться.

Наконец они остановились в коридоре за гимнастическим залом.

— Как такое допускают? — спросил Дэйн.

— Ты имеешь в виду школы? — уставилась на него Лейла. Она знала, что Фанданы консервативны, но ведь не настолько, чтобы возражать против школ для обездоленных, брошенных детей?

— Нет, вообще все это — сирот, беглецов. Да нет, он просто наивен, поняла Лейла.

— Здесь база Халифи. Закон защищает лишь права членов племен. Если ты не принадлежишь к Аль-Квийюну, то никаких прав, кроме права на проживание, у тебя нет.

Это было страшновато. Звучало так по-варварски, будто это придумал какой-то заядлый пропагандист из Синтеза, описывая пиратские базы на Внешних Мирах.

— Напоминает пропагандистские бредни. Неудивительно, что Халифи вне закона. От его слов Лейла разозлилась:

— Не из-за этой школы, идиот! Иногда я не знаю, кому отдать пальму первенства по части слепоты в нашей Системе — столько претендентов!

— Ты о чем? — недоуменно уставился на нее Дэйн.

— Вы, Фанданы, неимоверно самодовольные и благополучные. И вы думаете, что в таком же благополучии живут все. Но это не так. Придется мне, наверное, тебе это показать.

Они вышли из приюта и прошли на Будаин. И на каждом углу чувства Фандана получали очередное потрясение.

Из теней домов выпрашивали милостыню нищие, калеки, потерявшие руки и ноги из-за аварий скафандра при работе вне базы. Но хуже всего были дети. Улица кишела ими. Одни промышляли мелким воровством и лазили по карманам, других — беспомощных объектов для секса — выставляли в каких-то клетках на тротуаре.