– Мы с вами не в тылу! Здесь особые обстоятельства и многое делается против правил. Но иначе нельзя.

Латуре пошел за пленником. Тот уже ждал его в рабочей одежде… и… nom du nom… улыбался!

– Аренкур! Вас приговорили на двадцать четыре часа к «петле». Должен сказать, что я здесь ни при чем… И если… Что вы улыбаетесь! Осел! За двадцать четыре часа вы десять раз успеете умереть!

«Господи, расщедрись наконец хоть на один раз! Хоть на один», – молился про себя Голубь и был определенно счастлив.

Его повели на гауптвахту. Рядом с караульным помещением у ворот какой-то унтер-офицер колотил пряжкой Шполянского, господина графа.

– Ах ты, собака! Заснуть на посту! Дерьмо… Из-за тебя господин лейтенант меня накажет, мерзавец… спать на посту!

Слабые физически люди после еды часто впадают в тропиках в состояние полуобморочного сна. С этой сонливостью невозможно бороться, любые ухищрения напрасны. С окровавленным лицом Шполянский упал на землю.

– Свяжите Шполянского на два часа заодно с другим негодяем.

En crapaudine – средневековое наказание. У лежащего на животе человека связывают запястья и лодыжки и стягивают их так, до тех пор пока ступни не соприкоснутся с кистями. В такой позе человека заталкивают в яму и сверху закрывают.

Лежа на животе в яме, Голубь чувствовал, как кровь бросается ему в голову, а сердце бешено бьется.

Рядом с ним, тоже связанный, лежал, несчастный Шполянский. На солнце было выше пятидесяти градусов, что в Сахаре не редкость. Яму накрыли брезентом. Через полчаса в ней будет страшная жара.

Хм… Кровь отлила от головы, а сердце бьется вроде бы нормально. Да, двадцати четырех часов может и не хватить, чтобы умереть…

– Аренкур… – простонал Шполянский, – я не вынесу… двух часов…

– Да брось ты! Два часа так даже в карты играть можно. Не говоря уже о губной гармошке.

– Но у меня… расширение аорты…

– А зачем было тащиться в Сахару, если ты такой нежный? Старайся не двигаться, тогда кровообращение замедлится и веревка не будет так сильно резать.

– А ты… зачем… шевелишься?

– Хочу умереть…

Под брезентом становилось все жарче, а выдыхаемый двумя солдатами углекислый газ делал пребывание в этом пекле совершенно убийственным. От брезента несло жаром, как от натопленной печки, но наружу тепла он не пропускал.

– Аренкур… – выдохнул Шполянский, – послушай… Я должен рассказать тебе… что знаю… Сказать тебе… кто я… перед смертью…

– Офицер гвардии и растратчик или маркграф и убийца. Все едино…

– В Польше я был государственным человеком…

– Министерским советником?

– Нет… Палачом…

– Прости, как ты сказал?

Господин граф – палач? С его-то внешностью? Но почему? Почему бедный Троппауэр – вылитый палач – и поэт. А граф похож скорее на поэта, а палач… Да, неплохо у нас тут обстоят дела с таинственными незнакомцами.

– Я был палачом… Это у нас наследственная профессия, передается от отца к сыну…

– Не бери в голову…

Шполянский глубоко вздохнул. Повернулся на другой бок, от чего ему стало немного легче.

– Так слушай, Аренкур… хотя я ее и не достоин.,, я решил украсть у тебя рубашку…

– И ты тоже?… Что, вся рота хочет ходить в моем белье? – Задохнувшись, он смолк. – Чертовски тяжело все-таки.

– Один солдат вызвался добыть ее для меня… И добыл… но тут меня накрыл Пенкрофт. Он сказал, что, если я не отдам ему рубашку, он донесет… а ты знаешь… как здесь обходятся… с ворами… Я был в его руках…

Фу, проклятье… Ну и жарища…

– Он взял рубашку… А я, сумасшедший… открыл ему мою тайну… рассказал о моем изобретении… Ведь меня выгнали… за изобретение…

– Нечего было изобретать… Государственный человек должен жить своим призванием…

– Знаешь… Беда в том… что я относился к своему делу… как человек религиозный… Я… хотел казнить… без боли… я придумал одну вещь… Но они не согласились… А это… ужасно… когда человека вешают… поверь мне…

– Ну.,, раз ты говоришь.,.