Шрифт:
Вокруг них жужжали тысячи, они залетали в открытые рты, глаза, напрасно араб размахивал тряпкой. Они жужжали, сбившись в плотные комки. Голубь взял кофе и стал уныло его помешивать. Араб нырнул в повозку и вытащил большой бидон, в котором хранил запас водки, но вдруг он подскользнулся и… о ужас!… Опрокинул весь бидон на Голубя. Ядовито пахнущий напиток стекал с него ручьями.
– Идиот! – вскочив, в отчаянии воскликнул Голубь. – Мне теперь сто лет не отделаться от этого мерзкого запаха!
– Простите меня, белый господин, – заверещал, как попугай, старик и бросился вытирать Голубя тряпкой. – О моя проклятая неловкость…
Солдаты хохотали. Хоть какое-то движение взбаламутило застоявшийся над оазисом спертый зной. Тут раздался боевой клич Гюмера Троппауэра:
– Солдаты, ко мне!
Поэт дрался с пятьюдесятью жандармами.
Глава пятнадцатая
Самый свирепый из жандармов Бенид Тонгут обходил грязную кучу отдыхающих арестантов, которые пребывали в еще более ужасном, чем легионеры, состоянии. С дюжину человек к тому моменту уже похоронили в пустыне. При выступлении так и рассчитывали, что до места из каторжников доберется процентов на тридцать меньше.
Грязные, с вызывающей ухмылкой, циничные, лохматые, с дико сверкающими африканскими глазами и усталые, грустные, вполне цивилизованного вида – все они со скучающей, безразличной гримасой сносили свист жандармской нагайки, полностью смирившись с мыслью о неминуемой смерти.
Коренастый, бронзовый от загара корсиканец Барбизон пользовался среди арестантов непререкаемым авторитетом. Во время отдыха он затянул какую-то итальянскую песню про любовь да про закат, а когда закончил, к нему подошел заросший щетиной громила с обезьяньей челюстью и телячьими глазами.
– Разрешите за ваше поистине королевское пение преподнести вам полплитки жевательного табаку. Я поэт.
– Спасибо. Меня зовут Барбизон. Я был бандитом на Корсике.
– Рад это слышать, – ответил поэт, – ибо многие говорят, что я похож на Наполеона. – И он пригладил на лбу свои жидкие, длинные сивые волосы.
– В самом деле похожи… Особенно голос… Знаете, тут одному вору плохо, наверное, солнечный удар, а у меня не осталось воды, может, дадите немного?
– Сколько угодно… – И добросердечный Троппауэр протянул Барбизону свою фляжку.
Тот быстро принялся поить несчастного, но неожиданно получил такой удар нагайкой, что выронил фляжку, и вода пролилась.
– Грязный бандит! Стоит мне отвернуться, как ты уже нахальничаешь… да я тебя… – И рассвирепевший Бенид Тонгут ударил его еще дважды.
Он ударил бы и третий раз, но тут кто-то схватил его за руку. Это был Троппаузр. Кротким задушевным голосом он произнес:
– Господин жандарм… В Библии говорится: «Солнце да не зайдет во гневе вашем…»
– Что?… Подите вон! И отпустите мою руку… – Он выдернул запястье, но поэт уцепился за рукав.
– «Возлюби ближнего твоего, как самого себя…» Будьте милосердны, господин жандарм… ведь и вы все-таки человек…
Разразившись бранью, жандарм толкнул Троппауэра в грудь…
Когда он через некоторое время очнулся, два приятеля держали его над лоханью и терли ему нос. Вода в лохани была красной, и Бенид Тонгут так никогда и не поверил коллегам, что поэт дал ему всего-навсего одну пощечину.
Эта пощечина внесла некоторое оживление в унылую атмосферу лагеря. Во-первых, Голубь, завидев своего друга-поэта в непосредственной близости от жандармских кулаков, чтобы помочь ему еще до прибытия на место драки, швырнул в самую гущу стражнкков десятилитровый бидон. Сразу же повеяло свежим воздухом, поскольку двое жандармов шлепнулись на землю, а остальные отскочили в сторону.
…Началась обыкновенная драка. У одного араба загорелась одежда, и он с криком бросился на землю, другой только хотел взвести курок, как ему заехали по физиономии постромками, и теперь его никто уже не мог узнать.
Прибежал фельдфебель Латуре, за ним усиленный патруль со штыками наперевес.
– Fixe!… En joue! [ Смирно !… На прицел! (фр.)]
Драка в секунду прекратилась.
В пустыне при таких делах не шутят. Пришли врач с рыжим санитаром. Унесли раненых. Остальные замерли на месте…
Дознание было коротким. Приговор тоже. Барбизона отвели к столбу. Троппауэра и Голубя на неделю лишили полпорции воды, а остальные солдаты и жандармы, принимавшие участие в драке, получили двойное задание – пошли в наряд до полуночи.