Шрифт:
«Для кромешных жителей людская речь слишком спорая. Надобно говорить, как они, не спеша, с довольством». Давно, в какой-то другой, оставленной за морем, жизни учил Айшу дед. Учил языку кромки, загадочному и странному, но понятному всякому, кто обитает меж живыми и мертвыми.
— Кумохи-ахохи, дочери Мокоши, владетельницы над телами человечьими, хозяйки речные! Старшая Невея и сестры ее Ворогуша, Огнея, Ломея, Гнетея, Дрожуха, Желтея, Весновка, Тясея, Ледея и младшенькая Веретеница! [152] Будьте добры к болящему, как сестры к брату, не тревожьте его раны…
152
Все это в славянской мифологии — имена лихорадок, болезней. Их считали дочерьми богиии Мокоши, в некоторых источниках их девять, в некоторых — одиннадцать. Предполагалось что сестры-лихорадки живут в болотах или в воде.
Заговаривая рану Харека, Айша поклонилась в сторону бурлящей реки, вновь затянула, повысив голос, ибо те, к кому она обращалась теперь, были своевольны и редко прислушивались к людским речам:
— Ветреники, что на резвых своих конях скачу! над всем подкроменшым и надкромным! Черный и Белый, Серый и Огненный, помогите болящему, как братья брату, одарите его своей силой, верните его ногам былую резвость!
Стала на колени, прижалась щекой к влажному мягкому мху:
— Боровой да Моховик, Блуд да Уводна, Болотянники и ичетики, подкустовники и игоши, навьи и незнати, шишки, куляши, кроговертыши и крогоруши [153] , коли есть вы здесь, коли слышите — пойдите ко мне, возьмите руку мою, проведите тело мое до живой души, ныне болящей, как дети доводят до порога слепую матерь, укажите, где затаилась в сем теле беда…
Прислушалась к лесу, к себе. Лес молчал, никто из кромешников не указывал возможную горесть.
— Достатку вам, родненькие, — поблагодарила Айша.
153
В славянской мифологии почтя все перечисленные духи — это духи воды и леса, навьи — духи покойников, незнати — души умерших в проклятии людей, а шишки, крогоруши, куляши и кроговертыши — помощники колдунов.
— Ты колдунья? Как сваей? [154] — Харек потряс тряпку, которую снял с раненой ноги, брезгливо поморщился, отбросил ее прочь. Подумав, оторвал рукав рубахи, по шву вырвал ластицу, наложил ее на рану сверху. Остатками принялся обматывать ногу.
— Нет. — Наблюдая за его ловкими движениями, Айша покачала головой. — У нас в Затони такие слова все знают. Ну, как у вас всякие там важные висы…
— В Затони? — удивился Харек, склонился, зубами затянул узел на ноге, откинувшись к стволу дерева, полюбовался своей работой. Затем вспомнил о брошенном Айшей ноже, вытер его лезвие о мох подле себя. — Ты не из Альдоги?
154
На самом деле Сваей — это просто финское имя. Норвежцы и шведы часто считали финнов колдунами. Поэтому здесь сваей употребляется в понимании — финн-колдун.
— Нет. Альдога — на реке Волхове, а Затонь — в Приболотье, — объяснила Айша. Ей нравилось говорить о Затони. От привычного названия возвращались родные с детства запахи, и на сердце становилось тепло, словно кто-то укутывал ее шерстяным одеялом. — Затонь от Альдоги далеко. А в Альдоге у меня жил брат.
— Почему — «жил»?
— Говорят, вы его убили. — Понимая, что ляпнула что-то не то, Айша быстро исправилась: — А может, его и вовсе не было.
Ее слова заинтересовали Харека — рука с ножом зависла в воздухе, не донесла оружие до пояса.
— Ты не знаешь — был ли у тебя брат?
— Не знаю, — притка пожала плечами. — Я и про себя-то мало чего знаю.
Ее серьезный вид насмешил урманина. Сунув нож за пояс, Волк улыбнулся:
— Ты жива, и у тебя есть имя. Этого достаточно. Лег на спину, закинул за голову руки, закрыл глаза.
Что-то в его речи смутило Айшу, В памяти всплыло нечто страшное, темное, сырое. Тяжелая, черная тень наползла, затуманила рассудок, легла на плечи. В непроглядной темени кто-то безумно кричал, боль пронзала все тело, тянула жилы, выламывала кости и вдруг оборвалась, оставляя притку в одиночестве и пустоте. Еще уцелело круглое белое пятно над головой. Высоко-высоко…
Дальше Айша не могла вспоминать. Сжалась, впившись пальцами в мох, задрожала, вновь ощущая ту, забытую уже, сырость и тьму.
Уверенные шаги Орма вырвали притку из гнетущих неясных воспоминаний.
Ярл подошел, остановился подле задремавшего Харека, осмотрел свежую повязку на его ноге, сел, принялся разбирать добытую откуда-то котомку. Ничего путного в котомке не оказалось — пригодиться могло лишь огниво, кривая игла из рыбьей кости да глубокая глиняная плошка с засохшими на дне остатками какой-то еды. Ругнувшись, ярл смял опустевшую котомку, подсунул ее Хареку под голову. Тот невнятно буркнул во сне, повернулся на бок, спиной к хевдингу. Орм усмехнулся, отер ладонями лицо. За день он измотался — Айша читала усталость в его глазах, в заострившихся скулах, в каплях пота на лбу, в мутной белизне кожи и сухости губ. Он снял кольчугу, и рана на плече зияла сквозь прореху рубашки сочащейся кровавой коркой. Потеки крови исчерчивали его грудь и спину, обмотанный вокруг пояса боевой бич выпирал сбоку.
Ярл размотал хвост бича, положил оружие на землю рядом с собой. Тяжелый наконечник утоп во мху, недобро выставил железные колючки.
Ночь набегала быстро, накатывала темнотой, забиралась под одежду сырой свежестью. Тяжело гудящий комар, невесть откуда взявшийся в этой глуши, зазвенел над Ормом, пристроился на его раненом плече. Урманин даже не шевельнулся.
— Надо бы огонь запалить, — Айша, будто ненароком, согнала комара. Недовольно пища, тот закружил над ее головой, опустился на лоб. Притка шлепнула ладонью по лбу, стряхнула с пальцев черную размазавшуюся точку, пояснила: — Согреться да и зверье лесное погнать подалее…