Толлебен оцепенел. В наступившей тишине графиня Альтгот кивком приказала слугам, чтобы они подождали с кофе и временно удалились. Графиня Ланна с легкой улыбкой, застывшей на губах, смотрела так пристально в глаза отцу, словно от чего-то предостерегала его. Он жонглировал фруктовым ножом и размышлял. Тут из полумрака соседней комнаты вынырнула и остановилась на пороге приоткрытой двери фигура сухощавого человека, одетого в черное; у него была седеющая голова, гладко выбритое лицо, острый нос, сжатые губы; правую руку он заложил за отворот сюртука, причем плечо сильно вздернулось, — а впрочем, не был ли старик горбат? Створка двери медленно раскрылась, вновь пришедший отвесил поклон с подозрительным и сердитым видом. Глазами ночной птицы он, сощурившись, всмотрелся в освещенный круг стола, склонился еще ниже, снова опустил веки и отступил назад: дверь за ним затворилась.

Ощутил ли граф Ланна его присутствие? Он изменил тон.

— Я ни в какой мере не собираюсь, — сказал он твердо, — посягать на существующий благодетельный порядок. — Он вполне успокоил слушателей. — Я чувствую в себе достаточно силы, чтобы остаться господином положения.

— И офицеры по-прежнему будут считаться высшим сословием? — поспешила удостовериться фрейлейн Кнак.

— Я хочу покорнейше просить о том же, — ввернул ее отец.

— «Вот мой надежнейший оплот». Эти слова его величества решают вопрос, — строго сказал статс-секретарь. — С другой стороны, — переходя к болтовне, — боже мой, неужели невозможно и предосудительно попытаться внушить поборникам новых идей уважение к нашему твердому, но суровому режиму? Нам бы следовало научиться представлять его миру в более гуманном свете, и мир был бы нам признателен.

— Революция во вкусах, — заметил иностранный дипломат, тонко улыбаясь.

Ланна тоже перешел на шутливый тон.

— Ну, не совсем. Дело попросту в…

— Оформлении, — подхватил промышленник Кнак.

Ланна наморщил лоб; он не знал такого слова, но постарался запомнить его.

— Этого недостаточно, — заметил он, обращаясь к Терра. — Культурные люди среди нас вправе ожидать большего.

— Так называемые культурные люди, — вмешался Толлебен, и по его тону можно было опасаться дерзости, но Ланна перебил его.

— К каковым и я причисляю себя, — вставил он резко. И снова обращаясь к Терра: — Мы еще потолкуем о моей системе. Я всегда считался с мнением интеллигентной молодежи. Может быть, в Либвальде? — прибавил он после краткого размышления.

Терра поклонился.

— Вы приглашены, — подчеркнула его соседка.

Терра растрогался чуть ли не до слез: здесь царила благосклонность, и навстречу ему раскрывались объятия. При столь непривычной ситуации ему пришлось напрячь все силы, чтобы ответить, как всегда остро, лаконично и двусмысленно. Он что-то сказал о неожиданном счастье, какое выпадет в Германии на долю разума, если благодаря его сиятельству разум в виде исключения не будет противоречить существующему порядку. Свою признательность разум выразит тем, что поддержит существующий порядок.

— Все сказано одним именем: Ницше!

Имя не сказало ничего, никто о нем не слышал, но Ланна постарался запомнить его. Терра, подождав немного, повторил:

— Ницше!

— Что за притча? — в рифму произнес Толлебен, и это разрядило атмосферу, все засмеялись.

Фрейлейн Кнак хлопала в ладоши. Альтгот смеялась от души, Толлебен хихикал высоким, злым голоском, Кнак ржал, дипломат улыбался только из вежливости, а Мангольф хохотал искусно, пылко и вызывающе. Он держался за живот, проливал слезы и так весь расцвел, молодой, интересный и энергичный, что никому и на ум не пришло бы упрекнуть его в измене другу. Даже Терра не подумал об этом; он видел только заразительное веселье, к которому теперь присоединился и Ланна, и даже, вполне естественно, его дочь. Терра плавал в море смеха; чтобы не захлебнуться, он вбирал в себя воздух; и вдруг захохотал громче всех.

— Ну, будет, — сказал Ланна, запыхавшийся, но довольный, и встал из-за стола.

Двери раскрылись, веселый разговор рассыпался по отдельным группам в гостиных. Толлебен и Кнак очутились рядом.

— Не курите это зелье, — покровительственно сказал богач. — Мое лучше. Будьте ко мне внимательны, тогда сможете получать его хоть ежедневно.

Чиновник заржал:

— Так и быть, возьму у вас сигару.

— Даже и деньги, — добавил Кнак. — Что бы там ни было, вы остаетесь человеком старой школы, консерватором до мозга костей. Но что вы скажете о вашем начальнике?

У Толлебена кровь прилила к голове.

— Ваш намек на взятые взаймы деньги…

— Тсс… — прошептал Кнак, движением плеч указывая на вынырнувшего откуда-то Мангольфа, и Толлебен притих.

— Ваш начальник позволяет себе выкидывать рискованные коленца, — снова начал промышленник, — Как бы он не оступился!

— А его демократические идеи! — Толлебен многозначительно завел глаза.

— Он дальновиднее вас: демократические идеи кое в чем обоснованы, — заявил Кнак. — Такие люди, как я, должны в конце концов получить доступ ко двору, пусть родовитые фамилии хоть на стену лезут. — Кнак загорелся. — А ордена! Неужели высшие всегда будут доставаться вам?

Дочь услышала его. Мангольфу удалось увлечь ее за одну из ширмочек, и он решительно повел на нее атаку; он встал из-за стола с более ясными намерениями, чем до обеда. Внутреннее влечение неудержимо толкало к нему фрейлейн Кнак; но она боялась непоправимого. Стремительно выскочила она из-за своего прикрытия.

— Папа, имей в виду, у моего будущего супруга непременно должна висеть на шее побрякушка! — Жеманясь и резвясь, сорванец спрятался под крылышко отца.

Мангольфу оставалось только наблюдать из-за ширм, как Кнак держал ее в отеческих объятиях перед носом Толлебена, словно желая придать тому решимости. Кнак, который пользовался скрытой помощью бедного личного секретаря не меньше, чем сам Ланна, предал и покинул его, точно так, как всегда будет поступать с ним Ланна в критическую минуту. Белла Кнак ускользнула от него, подобно Алисе Ланна. Перед выскочкой, обладавшим только талантом, неколебимо стояла стена единомышленников, соратников и соучастников власти. Никаким самым смелым штурмом ты не одолеешь ее, долголетней службой ты незаметно проберешься в их твердыню, но ты не победишь, тебя только будут терпеть! Во рту у Мангольфа был вкус желчи; он искал лишь благовидного предлога выбраться из-за ширм, как вдруг подошедший слуга попросил его к его сиятельству.