Мангольф, не зная, как установить должное расстояние между собой и Терра, пресмыкался перед Кнаком, во всем поддерживал его.

— Конечно, Бисмарк был прав, когда не захотел ограничивать детский, женский и воскресный труд. Что сталось бы тогда с самоопределением? — воскликнул Кнак.

Тут Мангольфу представилась возможность заговорить о своем визите к Бисмарку. Он удостоверил, что канцлер прежней Германии тоже одобряет новый закон о социалистах, которого требует Кнак. Мангольф был принят в Фридрихсруэ [15] ; он отправился туда отчасти по собственному побуждению, чтобы лучше вчувствоваться в созданный Бисмарком мир, а также по поручению своего начальника; ибо Ланна претендовал на роль скромного, но проницательного посредника между двумя враждующими великими державами, основателем империи и императором. Глубокомысленно наморщив лоб и не переставая есть, Ланна пояснил, что хотя он и не собирается изменять его величеству, однако думает руководствоваться политикой Бисмарка, и никакое давление извне, равно как и изнутри, не заставит его пойти на уступки. В подтверждение своей угрозы он потряс кулаком, в котором держал нож. Вильгельм Второй и его великий первый советчик, по мнению Ланна, лишь в совокупности представляли собой тип истинного немца. Немец — реалист и романтик, человек общественного склада, но вместе с тем индивидуалист; он признает идею государственности и все же недостаточно тверд в своем чувстве ответственности. Для иллюстрации статс-секретарь привел мнения некоторых партийных лидеров, которые ставили партию выше всего. Он изощрялся в остротах на тему о рейхстаге, все смеялись.

— Мир нас не знает, — заключил он более серьезно, обращаясь к иностранцу.

Иностранец любезно улыбался.

— Это можно отнести и к нам, — заметил он небрежно. — Ведь из всех вами перечисленных противоречий и состоит человек.

«Противоречия» — Кнак ухватился за это слово; от конфликтов в человеке он перешел к конфликтам между народами. После Панамского скандала Французской республике, как известно, не терпится вымыть свое грязное белье в крови, — и, склонившись над дипломатом, он всецело занялся вопросом вооружений.

— Вероятность войны еще никогда не была так близка, — сказал он конфиденциально, с кивком в сторону статс-секретаря, который вскользь бросил:

— Критический год, — и, словно исчерпав свои обязанности в отношении германской промышленности, обратился к дамам. Он сообщил им, что ему удалось освободиться и рождество он может провести с семьей в Либвальде.

— Надеюсь, графиня, и с вами, — что было им произнесено с подчеркнутой галантностью, а графиней Альтгот принято с видом человека, сдавшегося без боя. После чего она поспешила поймать взгляд Терра. Фрейлейн Кнак еще не видала Либвальде, она была также приглашена.

— С господами Мангольфом и фон Толлебеном, — пошутил Ланна.

Усадьба была расположена у реки и окружена лесами. Статс-секретарь предполагал охотиться и, чему особенно радовался, удить рыбу. Отдохнуть от дел. Он всеми своими ямочками улыбался дочери.

— Папа, ты не будешь ни охотиться, ни удить рыбу. Ты будешь бродить со мной по парку, и всякий, кто нас увидит, подумает, что мы жених и невеста. — Веселый, ласковый тон, но и под ним чувствовалось снисхождение, словно она на самом деле думала: «Бедный папа, он всячески избегает усилий и все же так честолюбив для себя и для меня!» Отец не мог оторваться от ее лучистых глаз, его награды за безжизненные глаза сына.

Кнак тем временем энергично обрабатывал заграницу.

— Как бы у вас за границей, — кричал он дипломату, — не проглядели того нового духа, которым повеяло в Германии. Пангерманский союз [16] основан! Довольно Англии одной владычествовать над морями: император создает германский флот, как его предки создали армию.

— А вместе с ним и новых врагов, — дополнил иностранец и предостерегающе покачал головой.

Кнак же, вращая глазами, еще убежденнее:

— Пангерманский союз, для которого всякий патриот способен на любые жертвы, — удар кулаком в грудь, — сумеет в будущем воспрепятствовать такому банкротству национального достоинства, каким явилось прошлогоднее отклонение военных кредитов. Довольно торжествовать социал-демократии!

Здесь в разговор вмешался Толлебен. Никакой закон о социалистах уже не поможет. Толлебен требовал большего. Он видел спасение единственно в отмене всеобщего избирательного права, в государственном перевороте. Он так громко и решительно настаивал на государственном перевороте, как будто его устами заявляла о себе воля целого класса. Ланна не мог оставить без внимания заявление своего подчиненного. Но вместо ответа он шутя спросил Терра, какое бы это произвело впечатление.

— Очередь за вами, — сказала графиня Алиса, видя, что он колеблется. Все насторожились: молодой Ланна устремил тусклые глаза на сестру и ее загадочного соседа.

Терра несколько секунд не в силах был выдавить из себя тот смелый ответ, которого от него ждали; затем, подняв брови, с воодушевлением:

— Все пришли бы в восторг от такого мероприятия высочайшего повелителя. Отважный прыжок в бездну более, чем что бы то ни было, удовлетворяет эстетическое чувство.

Воодушевление, соединенное с почтительностью, — вот все, что можно было заметить у говорившего; однако слушатели казались смущенными и молчали; Толлебен с содроганием отодвинул свой стул от Терра.

Неожиданно для всех послышался голос молодого Ланна:

— Присоединяюсь к вашему мнению. — Он протянул бокал, чтобы чокнуться с Терра, который откликнулся с готовностью.

Статс-секретарь, оставив без внимания выпад сына, строго и решительно выпрямился. Он очень много и поспешно ел за обедом, и ему было полезно принять такое положение.

— Я готов скорее бросить все, — изрек он и отбросил десертную ложку, — чем советовать его величеству резкую перемену политического курса. — Он перевел дух. — Наоборот, — продолжал он, — кто знает Европу, а мы, дипломаты, ее знаем, тому ясно, что известные, у нас еще не осуществленные, уступки требованиям демократического духа времени совершенно неизбежны и нам их тоже не миновать.