Промышленник нерешительно запнулся, но Терра всем своим видом требовал, чтобы он закончил начатую мысль.

— Тем более что вашей основной целью, собственно, и было поступить ко мне на руководящую должность. У человека такого выдающегося ума должно же быть хоть настолько здравого смысла. — Сказав это, Кнак откинулся на подушки. Но ужаснее всего было то, что он совсем не казался победителем; он относился к сделке просто, не переоценивая ее. Плата, которую он предлагал за соучастие, была вполне приличной, для себя же он рассчитывал лишь на скромную выгоду. «Я оказался большим мошенником, чем он, — подумал Терра. — Вот к чему привела моя идейная борьба».

— Вы ничего не слышите? — прошептал он. — Нас подслушивают.

— Это нежелательно. — Кнак отодвинул портьеру в следующий из личных апартаментов Альтгот. — Я знаю, как выйти. Оставайтесь здесь, договор вам будет доставлен. — И он исчез.

Терра остался у той двери, через которую скрылся Кнак; он взял в руки шнур от портьеры и спросил вслух:

— Выдержит? Как сделать, чтобы изящно на нем повиснуть? — Его интересовала теперь только техническая сторона вопроса… В этот миг кто-то схватил его за плечо: Мангольф.

— Ты, как всегда, вовремя. Словно по заказу.

В ответ на вызывающий тон Мангольф сказал глухо и с непобедимой дрожью в голосе:

— Только не это, Клаус.

— Лучше стать юрисконсультом у твоего тестя?

Насмешку Мангольф тоже оставил без ответа:

— Я этим удовлетворяюсь.

— А я не могу!

В ответ на его возрастающее раздражение Мангольф проявил еще более кроткую настойчивость.

— Что, собственно, случилось? Ничего, что могло бы тебя сразить внутренне. Неудача! — Он пожал плечами. Мангольф — и пожимает плечами при слове «неудача»! Терра прислушался внимательнее к словам друга. — Ты ведь останешься тем же, чем был, — сказал друг, — вечной досадой для тех, кто тебя любит… Но с этим они примирятся, лишь бы ты жил.

— А нужно ли мне жить? — спросил Терра с сомнением.

— Это непременное условие и для моего существования. — Какой новый, незнакомый звук голоса! Голос шел из глубины души, такой настойчивый и вместе с тем нежный. Терра был тронут. Охваченный жестоким раскаянием, он сознался:

— Ты скомпрометирован по моей милости. Ланна неразрывно связал нас с тобой в сознании императора.

— А разве мы не связаны неразрывно в нашем собственном сознании?

— Это говорит твоя благородная душа, дорогой Вольф. Я же, в своем слепом эгоизме, не понимал, что Ланна готов погубить меня, лишь бы избавиться от тебя!

— Ты начинаешь прозревать. Но поверь мне, Клаус, я больше страдаю за тебя, чем за себя самого.

— Вижу, — сказал Терра, — и я, подлец, только потому не ухожу из жизни.

— Мы не подлецы, Клаус. Я бывал несчастнейшим человеком, когда ты преуспевал. Но в те минуты, которые мы только что пережили, я был куда несчастнее. — Он сжал обе руки друга. — Дай мне взглянуть тебе в глаза, не смеешься ли ты, чего доброго, надо мной? В часы сомнений я считаю тебя каким-то выродком, для которого важнее всего удовлетворить свое тщеславие. Разуверь меня, и я буду счастлив.

Терра, не выпуская его рук:

— Откровенность за откровенность, Вольф. Я в минуты слабости готов поверить в твою так называемую вторую наивность, с помощью которой ты хотел бы сравняться в глупости с современным обществом. Короче говоря, я готов считать тебя таким же глупцом, как твоих собратьев. Разубеди меня в этом!

Каждый из них старался увлечь другого из полумрака комнаты к выходу и яркому свету. Только раскаяние, только доверие видел один у другого, видел сквозь слезы, застилавшие свои глаза и глаза друга…

Но тут к ним донесся громкий повелительный голос.

— Все сюда! — командовал знакомый голос. — Внимание! Радостное известие!

Они прислушались. Голос императора оповещал об обручении!

— Я взял это на себя, чтобы все видели, насколько мне близки торжественные события в семье моего рейхсканцлера.

Вырвав решение из рук отца, он к тому же еще кичится этим.

— Он свое дело понимает! — заметил Мангольф и тут же вскрикнул: — Что ты! Бог с тобой!

Ибо Терра рванулся от него и попятился назад, как раненный насмерть. И опять то же лицо, какое было, когда они встретились.

— Знаю, — сказал Мангольф. — Но радуйся: хорошо хоть, что все свалилось сразу.

Он подошел вплотную к другу и безмолвно ждал, пока пройдет спазм, стеснивший ему грудь, и смотрел только на его руки. Они то шарили по телу, то сжимались в кулак — и, наконец, беспомощно опустились.

Друзья стояли в полумраке за дверью, пышное торжество происходило незримо для них. Но в нарастающей сумятице голосов угадывалось многое; подобострастие перед успехом, преклонение перед властью, настоящей и будущей; каждый завидовал тому, кто раньше успел привлечь внимание императора; каждый боялся, что его подобострастно согнувшаяся фигура не попадет в поле зрения того, кому дано миловать, жаловать и благодетельствовать. Какой вид был у Ланна… когда он пожимал руки? И снова голос повелителя: