— Я буду твоим Арчи Гудвиным, — засмеялся Антон, — а вместо орхидей тебе надо разводить ганджу.

— Скорее уж кактусы, — заметила Алена, — или цветы какие-нибудь… галлюциногенные.

— Если говорить о цветах, — сказал Горский, — то меня больше всего заинтересовали слова про последний лепесток.

— Как ужасно не хочется идти завтра в школу, — сказала Женя.

Они с Лерой Цветковой, поджав ноги, сидели на диване и рассматривали зарубежный журнал мод, принесенный леркиной мамой с работы и утащенный Леркой для визита к подруге. По всем программам телевизора передавали репортаж с XXV съезда КПСС.

— Смотри, — ткнула пальцем в страницу Лерка, — видишь, какую вышивку теперь делают на джинсах… и туфли, посмотри, какие туфли!

Женя мрачно кивала и гнула свое:

— Завтра контрольная по алгебре, а я ничего не знаю…

— Ну, спишешь у меня, — предложила Лера.

— Цветкова! Как я у тебя спишу, когда мы рядом сидим? У нас опять будут разные варианты.

— А я пересяду за тобой.

— Как же! Так Нордман тебя и пустит!

— Пускай он сядет к тебе, а я сяду к Белову.

— Вот уж, — скривилась Женя, — не буду я сидеть с Нордманом. Он мне на прошлой контрольной попытался волосы к стулу привязать. И с Беловым он дружит, а Белов — шпана. Мне Машка говорила, что он ей хвастался, что в первом классе первое сентября прогулял. И вообще Нордман в тебя влюблен, даже на сумке сделал надпись «ЛЕРА».

— Все ты врешь, — сказала Лерка, но без особой уверенности.

— Нет, Цветик, не вру, — Женька немного оживилась, — сама видела.

— Перестань называть меня Цветиком, — огрызнулась Лерка, вставая, — меня так в детском саду дразнили.

— А чего? — сказала Женька. — Хорошее прозвище, чем тебе не нравится? Меня вот Коровой звали.

— А, ладно, — Лера щелкнула переключателем, — давай посмотрим по второй, может, хоть там чего-нибудь другое?

Но по второй тоже был Брежнев и всеобщее голосование поднятием партбилета.

— Звук хотя бы выключи, — сказала Женя, — надоело: всегда одно и то же.

Лерка повернула выключатель и задумчиво прошлась по комнате. Остановившись около «Аккорда», она выудила из стопки пластинок заезженную еще в прошлом году «По волне моей памяти» и торжественно водрузила ее на проигрыватель. Прицелившись, она опустила иголку прямо на третью песню.

— Во, эта самая классная!

пропел певец, и Лерка, став между диваном и телевизором, начала крутить попой, подпевая:

— До чего тоскую я — не сказать словами…

— А чего тоскует? — раздраженно сказала Женька, — между прочим, в Сорбонну едет учиться. Нам, Лерка, туда вовек не попасть.

— Ну, может, когда станем старые… на какой-нибудь конгресс в защиту мира… лет через двадцать.

— Ага! Только нас там и ждут, на конгрессе! — огрызнулась Женька.

— А что, — ответила Лера, — вот Брежнев же все время ездит… даже в Штатах пару лет назад был. Помнишь, тогда еще американское кино по телеку показывали?

Она плюхнулась на диван и кивнула на экран, где Брежнев безмолвно раскрывал рот под завершающуюся тухмановскую песню.

— Тихо плещется вода в стенках унитаза, вспоминайте иногда Колю-водолаза, — пропела Женя.

Лерка прыснула:

— А я не знала…

— Зато ты алгебру знаешь, — снова вспомнила о своем Женя.

— Женька, ты чудовищная зануда, — разозлилась Лера, — ну, не хочешь писать контрольную — заболей!

— Как же! Заболеешь у моей! Это твои тебе всегда верят, а мои заставляют температуру мерить, — ответила Женька.

— Ну, набей градусник.

— С тех пор как я его попыталась нагреть на батарее, и он показал 41,3, мама всегда со мной сидит … какое уж тут набить!

— Плохо твое дело, — вздохнула Лерка. Она снова подошла к полке с пластинками и теперь перебирала конверты, — а у тебя ничего нет послушать кроме этого?

— Неа, — сказала Женька, — у родителей пленки есть… но там только всякий Высоцкий и Визбор, по-моему.

— Ага, черное надежное золото, — скривилась Лерка, — мои это тоже любят. Тоска, — Она подняла иголку и перевернула пластинку, — значит, будем дальше слушать.

— Я в прошлом году болела, — сказала Женя, — так ее только что купили — я прямо обслушалась. До сих пор все наизусть помню.

— А чем ты болела? — спросила Лерка.

— Гриппом, — ответила Женя, — и потом меня еще таблетками траванули.