Еще в конце 20-х годов появились биографии, книги, многочисленные статьи о Ворошилове, например такие: "Вождь армии мировой революции", "Мы слушаем твой приказ, тов. Ворошилов", "Большевистский полководец", "Главнокомандующий от станка" и т.д. Был учрежден знак "Ворошиловский стрелок"; в честь Ворошилова был назван тяжелый танк "KB" (правда, был и более современный и мощный танк "ИС" "Иосиф Сталин").

Слава Ворошилова была поистине всенародной. Как относился к этому Сталин? Спокойно. Он на нее мало обращал внимания, ибо в 30-е годы о наркоме уже говорили только как о человеке, "выполняющем волю вождя", о "красном маршале под руководством товарища Сталина", о "сталинском наркоме" и т.д. Сталин, более чем кто-либо, знал Ворошилова, знал и цену ему. Все считали, что они были друзьями. Но в настоящей дружбе нет и не может быть должников. А Ворошилов всегда считал себя "должным" Сталину: за славу, почет, посты, награды, положение.

В 30-е годы это уже был абсолютно бездумный исполнитель, который не имел своего мнения. У него не было нечеловеческой работоспособности Кагановича, ума и хитрости Молотова, осторожности и осмотрительности Микояна, он уступал во многом и другим членам Политбюро. Но Сталин считал, что Ворошилов нужен ему из-за того ореола легендарности, который сформировался вокруг "вождя Красной Армии". Сталин был уверен, что в решающую минуту нарком, не задумываясь, поддержит его. И не ошибся. Когда пришел час выношенного Сталиным кровавого чистилища, Ворошилов, не колеблясь, стал вместе с "вождем" разжигать костер репрессий, в котором сгорели три Маршала Советского Союза, сотни и тысячи командиров Красной Армии. В своей речи на февральско-мартовском Пленуме ЦК в 1937 году, перечислив поименно многих "врагов народа", проникших в РККА, Ворошилов решил проиллюстрировать сказанное примером, что, мол, не только "наверху" есть троцкисты-вредители. Нарком зачитал письмо арестованного майора Кузьмичева:

"Наркому обороны т. К.Е. Ворошилову.

Меня обвиняют, что я являюсь членом контрреволюционной террористической группы, которая готовила покушение на Вашу жизнь. Да, я в 26-28 годах входил в троцкистскую организацию. Начиная с 29 года я стремился загладить свою вину. В Вашем лице всегда видел не только вождя Красной Армии, но и чрезвычайно отзывчивого человека. Я награжден двумя орденами Красного Знамени. Как же меня зачислили в банду фашистских убийц?

По-видимому меня расстреляют. Может быть, через несколько лет все же троцкисты скажут, зачем они оболгали честного человека, и вот когда раскроется действительная правда, я вас прошу восстановить моей семье честное имя. Простите за марание, больше не дают бумаги.

21.VIII.36. Кузьмичев".

Ворошилов, зачитав письмо, обвел глазами зал и эффектно закончил:

– А через 10 дней он признался: хотели теракт совершить в районе Белой Церкви во время маневров...413

Ворошилов знал, как добываются эти признания. Докладывая Пленуму, сказал, адресуясь, конечно, к Сталину, что он часто "говорит с Ежовым в отношении лиц, подлежащих изгнанию из рядов армии". Иной раз "отстаиваю отдельные лица. Правда, сейчас можно попасть в неприятную историю: отстаиваешь, а он оказывается доподлинным врагом, фашистом...". Видимо, эта же позиция руководила Ворошиловым, когда он выразил свое отношение к письму Якира, с которым тот обратился накануне расстрела:

"К.Е. Ворошилову. В память многолетней в прошлом честной работы моей в Красной Армии я прошу Вас поручить посмотреть за моей семьей и помочь ей, беспомощной и ни в чем не повинной. С такой же просьбой я обратился к Н.И. Ежову.

9 июня 1937 г. Якир".

Ворошилов, прочитав записку, размашисто написал:

"Сомневаюсь в честности бесчестного человека вообще.

10 июня 1937 г. К. Ворошилов"414.

Передо мной несколько томов документов, подписанных Ворошиловым или с его резолюциями. Том с письмами тех командиров, которые еще до суда, до расстрела успели обратиться к наркому с просьбой, мольбой, криком о помощи. Письма Горячева, Кривошеева, Сидорова, Хаханьяна, Букштыновича, Прокофьева, Красовского. Вот письмо М.Г. Ефремова, бывшего командующего войсками Забайкальского военного округа (аналогичные письма он направил Сталину и Микояну):

"Товарищи, располагая всеми данными, опровергающими возведенную на меня фантастами Дыбенко и Левандовским клевету, однако я на Политбюро 18.IV.38 г. так, к стыду моему и огорчению, был рассеян, что забыл привести доказательства моей невиновности и преданности партии Ленина - Сталина... Комвойск Дыбенко на себя говорит что-то невероятное. Он после учения безусловно помешался, иначе я не мог понять - ведь это был бы 1934 год! По показанию Дыбенко он меня "завербовал"... и дает задание завербовать командный состав...

Все мои братья - коммунисты, четверо командиры РККА. Сын 17 лет комсомолец. Мать и сестры с двенадцатью детьми в колхозе "Путь социализма" в Орловской области. Дядя повешен в 1905 г. за восстание на флоте, отец убит кулаками. Сам я московский рабочий. Участвовал в войне в Китае. Имею ранения. Награжден: орденом Ленина, тремя орденами "Красное Знамя", орденом Трудового Красного Знамени... Прошу Вас скорее прекратить мои переживания и

муки.

Всегда Ваш Ефремов Михаил"415.

Это письмо, как и тысячи других, осталось без ответа. Правда, Букштыновичу, Красовскому и Ефремову тогда повезло. Они уцелели. Но не благодаря Ворошилову. Машину репрессий ни он, никто другой не хотел тормозить и сдерживать. Более того, отвечая на запросы с мест, Ворошилов лаконично и безжалостно санкционировал аресты, наказания, расстрелы. Вот текст нескольких телеграмм из множества подобных (в 1937 и 1938 гг.).

"Хабаровск. Блюхеру. На номер 88. Судить.

К. Ворошилов"

"Свердловск. Горбачеву. На номер 39. Разрешаю арест.

К. Ворошилов"

"Полярное. Командующему Северной Полярной флотилии. На номер 212. Судить и наказать как подобает.

Ворошилов"

"Свердловск. Гайлиту. Найти, арестовать и строжайше судить.

Ворошилов"

"Ленинград. Дыбенко. Магеру. На номер 16758. Разрешаю арестовать и судить.

Ворошилов"

"Тбилиси. Куйбышеву. Апсе. На номер 344. Судить и расстрелять.