— Раз ты сам знаешь, что для тебя лучше, лучше мне помолчать.

— Никто не может знать, что для меня лучше, что хуже.

— Сомневаюсь.

— Знаешь, Дик, я тебе кое-что скажу. Как только я развяжусь со своим делом, я подам в отставку. По крайней мере, собираюсь.

— Почему?

— Я, знаешь ли, стал похож на старого викторианского священника. У меня появились Сомнения.

— Не спеши.

Я не совсем понял, что он имел в виду. Я спросил, чем он сам так озабочен.

— Прочти, — он пододвинул ко мне листок, который изучал перед моим приходом.

«Уважаемый сэр, я только что вспомнила одну вещь. Вы спрашивали, нет ли у моего мужа каких-то особых примет, и я ответила „нет“. Но я ошиблась. За левым ухом у него есть небольшой шрам. Когда-то, когда он брился, его толкнула наша собака. Наложили шов. Ранка оказалась небольшой и неопасной. Я забыла о ней на другой же день.

Искренне ваша Мерлина Райвл».

— Лихой у нее почерк, — сказал я. — И в жизни не знал, что бывают такие багровые чернила. Шрам есть?

— Шрам есть. Именно там, где она говорит.

— Во время опознания она не могла его заметить?

Хардкасл покачал головой.

— Шрам за ухом. Чтобы его увидеть, ухо нужно отогнуть.

— Тогда все в порядке. Еще одно подтверждение. Что тебя грызет?

Хардкасл мрачно изрек, что в этом убийстве все попахивает чертовщиной. Он спросил, не собираюсь ли я зайти в Лондоне к своему французу или там бельгийцу.

— Может быть, и зайду. Только зачем?

— Я рассказал о нем старшему констеблю, и тот говорит, что прекрасно его помнит по делу с девушкой-проводницей. Я искренне хотел бы, чтобы он приехал, если это возможно.

— Вряд ли, — сказал я. — Он домосед.

В двенадцать пятнадцать я нажал кнопку звонка дома номер шестьдесят два по Вильямову Полумесяцу. Открыла дверь миссис Рамзи. Она едва глянула на меня.

— Что вам угодно? — сказала она.

— Могу я переговорить с вами, миссис Рамзи? Я заходил дней десять назад. Вы, наверное, забыли.

Она подняла глаза и принялась разглядывать меня. На лбу у нее выступили легкие морщинки.

— Вы… вы приходили с инспектором уголовной полиции, не так ли?

— Совершенно верно. Можно войти?

— Конечно, если хотите. Кто же откажется впустить полицейского. Если такие и есть, у них плоховато с головой.

Она первой прошла в гостиную, махнула рукой в сторону стула и сама уселась напротив. Голос ее звучал, пожалуй, резковато, но во всем ее облике сквозила равнодушная усталость, которой я не заметил в первый раз.

Я сказал:

— Сегодня здесь, кажется, тихо. Дети вернулись в школу?

— Да. Теперь совсем другое дело. — Она спросила:

— Наверное, вы хотите что-то спросить по поводу второго убийства? Я имею в виду девушку.

— Нет, не совсем. Я, видите ли, не имею прямого отношения к полиции.

Она слегка удивилась.

— Я думала, вы сержант… Овн. Разве я ошиблась?

— Моя фамилия действительно Овн, но служу я в другом отделе.

Равнодушие миссис Рамзи исчезло. Она взглянула мне прямо в глаза, быстро и тяжело.

— Вот как! — сказала она. — И что же вам нужно?

— Ваш муж все еще за границей?

— Да.

— Его долго нет, не так ли, миссис Рамзи? И даже очень долго.

— Что вам известно?

— Что сейчас он находится за «железным занавесом». Я прав?

Минуту-другую она молчала. Потом ответила ровным, бесцветным голосом:

— Да. Совершенно правы.

— Вы знали, куда он собирается?

— Примерно. — Она помолчала, потом добавила:

— Он хотел, чтобы мы поехали вместе.

— Он давно так решил?

— Думаю, да. Но сказал мне совсем недавно.

— Вы не разделяете его взглядов?

— Когда-то разделяла. Вы должны и сами это знать. Вы ведь все проверяете довольно тщательно — кто был членом партии, кто попутчиком, кто еще чем.

— Вероятно, вы можете сообщить нам что-нибудь важное.

Она покачала головой.

— Нет. Не могу. И не потому, что не хочу. Видите ли, он никогда не говорил мне ничего конкретного. Я и не хотела ничего знать. Я сыта по горло! И когда Майкл сказал, что едет в Москву, я не удивилась. Я лишь попыталась понять, чего хочу я.

— И вы поняли, что не слишком сочувствуете его убеждениям?