Уложив Кэролайн на диван, Ральф склонился над ней. Дыхание жены было быстрым, поверхностным, а запах изо рта — отвратительным. Однако Ральф не отодвинулся.

— Держись, милая, — попытался ободрить он ее, беря за руку — та была почти такой же холодной, как и ее лоб, — и нежно поцеловал. — Просто держись. Все хорошо, хорошо.

Но хорошо не было. Постукивание означало, что ничего не было хорошо.

И стучало не в стенах — да никогда там ничего не стучало, — это стучало в его жене. В Кэролайн. Это было в его любимой женщине; она ускользала от него, и что он будет делать без нее?

— Держись, — повторил Ральф. — Ты слышишь меня? — Он снова поцеловал ее руку, затем прижал к своей щеке, а когда услышал завывание сирены приближающейся «скорой помощи», заплакал.

Кэролайн очнулась в машине, на бешеной скорости мчащейся по Дерри (снова выглянуло солнце, от асфальта шел пар), и начала нести такой бред, что Ральф подумал было, что его жена потеряла рассудок. Затем, когда речь Кэролайн стала приобретать осмысленность, с ней случился второй припадок, и Ральфу вместе с одним из врачей пришлось держать ее.

Поговорить с Ральфом в комнату ожидания на третьем этаже пришел не доктор Литчфилд, а доктор Джамаль, невропатолог. Тихим, успокаивающим голосом он сообщил, что состояние Кэролайн стабилизировалось, но ее оставят в клинике на ночь, а утром ее можно будет увезти домой. К тому же необходимо купить некоторые медикаменты — таблетки, правда, дорогие, но очень эффективные.

— Не следует терять надежды, мистер Робертс, — попытался успокоить Ральфа доктор Джамаль.

— Конечно, — согласился тот. — А подобные приступы будут повторяться, доктор Джамаль?

Врач улыбнулся. Спокойствие его тона усиливал мягкий индийский акцент.

И хотя доктор Джамаль не сказал прямо, что Кэролайн умирает, он так близко подошел к истине, как не осмелился сделать это ни один другой человек в течение всего томительного года, когда Кэролайн боролась за свою жизнь.

Новое лекарство, сказал доктор Джамаль, возможно, предотвратит повторные приступы, но болезнь достигла такой стадии, когда любые предсказания могут оказаться ошибочными. К сожалению, несмотря на все принятые медиками меры, опухоль продолжает увеличиваться.

— Могут возникнуть проблемы с координацией движений, — стараясь говорить как можно спокойнее, закончил доктор Джамаль. — К тому же я заметил некоторое ухудшение зрения.

— Могу ли я провести ночь возле нее? — спросил Ральф. — Кэролайн будет спать лучше, зная, что я рядом. — Помолчав, он добавил: — Как и я.

— Конечно! — доктор Джамаль повеселел. — Отличная идея!

— Да, — угрюмо согласился Ральф. — Я тоже так считаю.

Итак, он сидел рядом со спящей женой, прислушиваясь к постукиванию, и думал: «Очень скоро — может быть, осенью или зимой я снова окажусь с ней в этой комнате». Мысль казалась пророческой. Склонившись, Ральф положил голову на простыню, прикрывавшую грудь жены, Он не хотел больше плакать, но не смог сдержать слез. Постукивание. Такое громкое и непрестанное.

«Хотелось бы мне схватиться с тем Стражем, что производит этот звук, — подумал он. — Я разорвал бы его в клочья. Бог мне свидетель», После полуночи Ральф задремал в кресле, а когда проснулся, воздух стал прохладнее, чем во все предшествующие недели, и бодрствующая Кэролайн смотрела на него ясными глазами. Она казалась вполне здоровой. Ральф отвез ее домой и старался делать все, чтобы последние месяцы она прожила как можно комфортнее. Прошло много времени, прежде чем он снова вспомнил об Эде Дипно.

Пока лето переходило в осень, а осень в последнюю зиму Кэролайн, мысли Ральфа были заняты Стражем Смерти, который, казалось, стучал все громче и громче, хотя и медленнее.

Но со сном у него никаких проблем не возникало. Это пришло позже.

Спустя месяц после смерти жены Ральф Робертс впервые в жизни стал страдать бессонницей.

Поначалу проблема казалась не слишком серьезной, однако положение постоянно ухудшалось. Спустя полгода после первого нарушения в его прежде ничем не примечательном цикле сна и бодрствования Ральф достиг такой степени страданий, которую он с трудом переносил и не пожелал бы даже злейшему врагу. К исходу лета 1993 года он уже стал задумываться над тем, на что станет похожа его жизнь, если ему придется провести остаток дней своих на грешной земле в состоянии постоянного бодрствования. «Конечно, до этого не дойдет, — убеждал он себя, — никогда».