– Горько!
– все чаще раздается то в одном углу из бы, то в другом, и жених с невестой встают и троекратно неумело целуются. Петр Петрович при этом сгибается, а Галя плотно сжимает губы и от смущения закрывает глаза.

– Горько!
– требовательно кричат снова.

Счастливая Галя отпивает несколько глотков из об щего стакана и передает остаток пива жениху. Тот, не разгибаясь, опрокидывает стакан в рот и шутит:

– Если б знал, не женился бы, даже выпить как сле дует не дают.

Сваха с тревогой посматривает на него, что он такое еще сделает и не наговорил бы чего-нибудь лишнего.

– Горько!

Любой пир - прежде всего люди. Человеческие ха рактеры легко и свободно раскрываются на пиру. На всяком сельском празднике обязательно пляшут и пла чут, спорят и вздорят, смеются и дерутся; одни молчат, другие кричат; молодицы поют, вдовы слезы льют.

Среди мужчин на пиру очень скоро объявляются ти пично русские правдоискатели, ратующие за справедливость, за счастье для всех. Достается от них и немцам, и американцам, и туркам, но больше всего, пожалуй, до стается самим себе, своим соотечественникам. Таким лю дям не до веселья, не до песен, не до плясок. Они обли чают, разоблачают, требуют возмездия, протестуют и все время спрашивают: что делать? как быть? кто виноват? и знают ли о наших бедах наши главные? видят ли они все? В этой неуемности проявляются, должно быть, чер ты национального характера. Но не дай бог попасться на целый вечер в руки такому самосожженцу: ни пира, ни мира не будет, ничего не увидишь, ничего не услы шишь.

Объявляются также и заурядные хвастуны - люди самодовольные, недалекие, кичащиеся своим служебным положением, своим заработком, даже неправедным, не чистым; хвастающие своим домом, домашней утварью, домашним скотом и, наконец, женой и тещей.

В древних русских былинах говорится о том, как доб рые молодцы садятся за стол и - "один хвастает родным батюшкой, другой хвастает родной матушкой, умный хвастает золотой казной, глупый хвастает молодой же ной". Современные хвастуны скромнее. Весь первый ве чер ходил от стола к столу пожилой колхозник и, не переставая сам удивляться и радоваться, хвалился свои ми пластмассовыми недавно вставленными зубами. Почокается со всеми, выпьет стакан пива, вынет челюсть, всем покажет ее и опять вставит.

– А теперь смотрите, как я жевать буду. Кости грызть могу - чудо! В нашем районе сделали!

Редко, но встречаются хвастуны и незаурядные, не обыкновенные. Слушать таких - одно удовольствие. Это счастливцы, жизнелюбцы и своего рода художники сло ва, своеобразные сельские лакировщики действительно сти.

Хвастаются, например, изобретательностью. В прош лом году, чтобы обеспечить кормом своих коров, колхоз ники ухитрились выкосить на озерах всю осоку уже после ледостава.

– Никогда бы раньше мужику до такого не доду маться, головы не те были. Ледок тоненький, похрустывает, а ты идешь с косой и в полную силушку поверх льда - вжик, вжик! Вот пишут: на заводах то, се, смекал ка, а мы разве без смекалки живем?..

Другие вторят:

– До многого раньше умом не доходили. Вот, ска жем, коза. Раньше у нас считали козу поганой животи ной, от молока ее с души воротило, хармовали. А коза чем хороша? Ей корму меньше надо. Дашь осинового листу либо коры сосновой - она и сыта. Афиши и газеты жрет - все ей на пользу. В деревнях теперь козы в ход пошли!

– У меня коза Манька восемь литров за сутки дает!

– Ну, знаешь!..

Хвастаются тем, что хлеб растет иной год даже на неудобренных и необработанных землях...

А многие просто сидят молча и пьют, ни о чем не думают, ни о чем не спрашивают - отдыхают. Конечно, кто-то и перепивается. На всякой пирушке хоть один да сваливается под стол либо начинает шуметь, требовать к себе особого внимания, задирается, скан далит.

На разных людей хмель действует по-разному: одним ударяет в голову, другим в ноги, третьим в руки. Одни становятся ласковыми, влюбчивыми, со всеми готовы пе рецеловаться, другие - злобными.

Слез и жалоб больше всего среди женщин. Неудачно вышедшие замуж плачут на любом пиру, и так всю жизнь. Старые матери плачут о потерянных детях, о не путевых дочерях, сходившихся с мужиками не по-людски, без закона и теперь мающихся из-за этой уступчивости; вдовы - об убитых на войне мужьях ("даже похоронной не было!").

А встречаются вдовы и довольные своей судьбой: озорные, разбитные, первые певицы и плясуньи. Замужем они были, как на каторге: "Ни одного доброго слова, только зуботычины да: "Пошла ты на три буквы",- а сейчас освободились, расправились и в колхозе всем рав ны, и дома сами себе хозяйки, они и погулять и поозоровать не прочь.

Сразу напился и пошел кренделя вертеть дядя жени ха. Он еще до женитьбы судился дважды за хулиганство. Жена его, Груня, бухгалтер на льнозаводе, настоящая великомученица: то возится с ним, как с малым ребен ком, то прячется от него на кухне, на полатях, в сенях - все зависит от настроения загулявшего его величества {"А тверезый-то. он - человек как человек!"). В первый же вечер этого дядю родственники вынуждены были свя зать, а на другой вечер прибегли к более современному и гуманному средству: дали ему в стакане пива лошади ную дозу снотворного.

Груня нашла себе подругу по несчастью, и вот две женщины - у одной владыка спал, у другой, у Тони, смазливенькой, с лисьим тонким личиком, ненасытный женолюб, увивался около дородных вдовиц,- сидели две женщины на кухне, в уголке, целый вечер вдвоем и одна перед другой изливали свои души.

– Мой тоже побывал в милиции,- рассказывала То ня.- Взяли с него подписку, что больше фулиганить не будет, он расписался - и все. Я говорю им: "Он же меня убить грозится, ребятишки ведь без матери останутся. Свою избу однажды поджигать стал". А они говорят: "Вот когда допустит чего-нибудь этакое, тогда мы и за берем его и приструним!"