– Но вот какая петрушка, Николай.
– И это Вершиков оценил, он уже как бы стал ровней директору, товарищем по работе. С выставкой дело деликатное. Просто так ее не запретишь: по всему городу раструбят, что мы таланты зажимаем. Нужно как-то выходить из положения. Согласен?

Вершиков кивнул.

– Я вот что подумал: а если завод купит все его скульптуры вместе с моделями под предлогом для выставки, а уж выставлять или нет - наше дело.

– Но деньги...
– осторожно заметил Николай Фаддеевич.

– Деньги... Много и не надо - по тридцатке за болванку. Сколько их?

– Семь штук.

– Хорошо, поговори с этим Шемякой, берем за триста и обещай ему выставку, все, что можешь, - обещай. Потом видно будет. Вообще-то, я думаю, на государственном предприятии лить неплановые фигуры не дело. Ты прав. Кто сменный мастер у этого Шемяки?

– Иванов Петр Леонидович.

– Ну что ж, оформляй строгача Иванову - подпишу. А в литейке, между прочим, намекни, мол, Иванову предложено уйти на пенсию.

– Нас не поймут, Борис Семенович, он же передовик, ветеран труда.

– И пусть! Тот, кому надо, поймет правильно. Увидишь, Шемяка уволится по собственному, только чтоб Иванова оставили. Ты же сам говорил: на государственном... скульптуры.

Николай Фаддеевич в восхищении покрутил головой: здорово! Умеет шеф!

– Кстати, купишь скульптуры - сразу в переплавку, только отправь подальше - в доменный... Понял?

– Есть!

– А эту... нашу секретаршу, принеси мне - гляну, пристыжу. Ну, пока все. Спасибо, иди.

Вершиков согласно кивнул и покинул кабинет, шаркая ногами, которые после упоминания шефа о скульптуре Верочки Быковяк, вдруг стали ватными.

Ночью ему приснился сон, который он потом не мог вспомнить. Но было жарко, потом пришлось вставать и прополаскивать плавки.

– Не заболел ли?
– спросила утром мать.
– Ночью, слышала, не спал.

– Чертовщина снилась, - ответил он, уныло дожевывая яичницу. И неожиданно сорвался на крик: - Не задавай глупых вопросов! Я на работе устаю как собака! Кругом люди, люди... глаза! А дома ты и этот...
– в раздражении он ткнул вилкой в сторону брата, пребывающего в полусне сладостной олигофрении.

– Что же нам делать, Коленька?
– забеспокоилась мать.
– Я ведь живая, не сдавать же его в дом этот желтый...

– И не сдавай, не сдавай, если он тебе дорог, как память! Только ко мне не лезьте, не приставайте! Живу как этот: дом - работа, работа - дом. Не женился из-за вас!
– в запальчивости выкрикнул.
– И этот идиот на работе, все указывает, все учит: Николай Фаддеевич, то сделайте, то узнайте! А сам ни черта не знает. Чуть что, там помогите, там не забудьте проверить... Кручусь за него, а он днями звонит, звонит. Дачу уже вторую строит...

– Ты это о ком, Коля?
– Мать, казалось, потеряет сознание. Она поняла, кого сын имеет в виду, но такое кощунство в их семье было событием чрезвычайным.

– Все о нем, - подтвердил Николай Фаддеевич, но почему-то испугался назвать имя своего шефа. Смутился.
– Ладно, на работу пора.

– Сегодня же суббота, Коленька, - растерялась мать.

– Ах вот оно что - суббота, - он оттолкнул от себя тарелку с остатками яичницы.
– Чего ж ты яичницей кормишь?

– Я, сынок... В магазин еще не успела, а в холодильнике - пусто.

– Ничего, успокойся, - Вершиков вдруг обрел обычное свое деловое состояние.
– Главное - убери с моих глаз этого идиота. Идите, что ли, погуляйте. Я буду работать. В ВПШ надо готовиться.

Мать понимающе поджала губы и повела глазами: сын будет работать. Уж она-то знала: пусть первенец олигофрен, но уж другому природа дала всего с избытком. Весь завод на нем. Да и, небось, не каждого так высоко направляют учиться.

Давно у Николая Фаддеевича складывалась идея написать докладную записку аж на самый верх о полном переустройстве общественных отношений, уклада жизни тружеников, упорядочения учета и использования трудовых ресурсов. Идея родилась бессонными ночами в глубоких раздумьях о судьбах общества и всей страны в целом.

Однажды, сидя в своей каморке, в непосредственной близости от кабинета начальства, Николай Фаддеевич получил сводку из бюро пропусков об опоздавших на работу. И, поскольку очень-очень многих знал лично, то с усмешкой ознакомился с объяснениями нарушителей дисциплины. Один хитрец, который (Вершиков знал точно и, честно признаться, ненавидел за это "подонка") имел, кроме жены, сожительницу на стороне, в оправдание свое заявил сотрудникам ВОХР, что опоздание произошло ввиду остановки трамвая: ток, видите ли, вдруг кончился. У других не кончился, а у него - кончился. Сказал бы лучше, мимоходом завернул к любовнице!