Окружена была, чтоб громкою молвою

Все, все вокруг тебя звучало обо мне...

Гарин чуть тронул винт настройки и шепнул:

– Тут последние годы Пушкина. Некоторые пишут, что он якобы в отчаянии сам искал смерти. Сейчас их опровергает сам поэт. Вслушайтесь в интонацию его голоса.

Я вздрогнул. Пушкин заговорил, словно обращаясь непосредственно ко мне, сначала тихо, задумчиво, а потом радостно, уверенно:

О нет, мне жизнь не надоела,

Я жить люблю, я жить хочу,

Душа не вовсе охладела,

Утратя молодость свою.

Еще хранятся наслажденья,

Для любопытства моего,

Для милых снов воображенья...

– А сейчас, - предупредил Ардальон Иванович, - вы услышите не стихи...

Долгое шуршание, как ленивый дождь по стеклам, и внезапно глухо:

"Что делать? Драться?.. А если - меня? Как же Наташа, дети, долги?.. Простить? Нет! Выход один - дуэль".

Длительная тишина, два резких хлопка, разделенных временем, и совсем мальчишеский возглас:

"Браво!"

Я догадался - это воскликнул поэт, когда после его выстрела Дантес рухнул на снег.

Затем мерное похрустывание, и словно виновато:

"Грустно тебе нести меня?"

Конечно, это говорил Пушкин камердинеру Никите, когда тот бережно, как дитя, взяв тяжелораненого поэта, вносил его в квартиру на Мойке.

Гарин вдруг с силой сжал мою руку:

– Слушайте как можно лучше!

Через томительную минуту вновь начали пробиваться произносимые шепотом слова:

"Рукопись... десятой... "Онегина"... В тайнике, там, где... Исполни..." - Шепот угас.

Слабое потрескивание помех, и тихо-тихо, с великой горечью:

"Прощайте, друзья мои..."

Я вспомнил - так сказал Пушкин, взглянув на книжные полки.

И последним, как легкий, едва различимый выдох, через бездну столетия до нас донеслось:

"Кончена... нет, я говорю - жизнь кончена..."

Ардальон Иванович отвернулся к окну:

– В четвертый раз - а не могу спокойно...

А я был потрясен не только словами поэта, но и его сенсационным признанием. Ведь считалось, что в октябре 1830 года в Болдине Пушкин сжег десятую главу "Евгения Онегина". А он, оказывается, надежно спрятал ее, и рукопись, быть может, цела?!

Но, пожалуй, и не могло быть иначе. Разве мог Пушкин уничтожить главу, в которой запечатлен политический портрет эпохи? Конечно, он постарался сделать все, чтобы спасти ее, сохранить для потомков. Но где искать рукопись?

– Ардальон Иванович, нельзя ли сделать так, чтобы целиком услышать всю фразу Пушкина о тайнике?

– Над этим я и бьюсь, но увы, пока безрезультатно.

– А если пойти по другому пути? Как вы считаете, с кем из друзей говорил Пушкин о рукописи?

– Трудно сказать, многие прощались с ним. Во всяком случае тот, кому поведал Александр Сергеевич свою великую тайну, сохранил ее свято. Я проверил по воспоминаниям современников - нигде даже намека о разговоре по поводу тайника... А по-вашему, кому мог довериться Пушкин?

– Скорее всего - Владимиру Ивановичу Далю, - перебрав все варианты, сказал я.
– Но нам это ничего не даст.

– Ошибаетесь, - возразил Гарин.
– Даль тоже носил перстень с изумрудом...