– Извините, - раздосадованно сказал я, - то, что написано в любом перечне пушкинских вещей, вы беретесь опровергать.

– Э...
– пренебрежительно махнул рукой Гарин.
– Человек, впервые вписавший перстень в музейный реестр, слабо разбирался в драгоценных камнях. Кстати, агат и сердолик - всего лишь разновидность халцедона, так что они встречаются иногда и с одинаковой окраской.

Я насторожился. Каким образом Гарин знает о перстне такое, чего нет ни в одном печатном источнике? Уж не он ли в свое время и похитил перстень?

После некоторого размышления, я устыдился несуразности своего предположения. Не будет же преступник вести себя столь неосторожно!

Однако смелые суждения Гарина о камне настолько заинтриговали, что я решил наедине откровенно поговорить с ним. Пусть он разрешит все мои сомнения!

Гарин уходил последним. В прихожей я остановил его:

– Ардальон Иванович, откуда вы знаете, что в перстне агат? Вы держали его в руках?

– Почему держал? Он и сейчас у меня.

– Как?! Неужели вы...

– Да нет. Перстень я купил у частника-ювелира еще в двадцатые годы. Тогда ни он, ни я не знали, что имеем дело с реликвией.

– Но теперь-то почему вы не отдадите его в музей?

– Вы еще не догадались? Он действительно позволяет мне слушать Пушкина. Но этого прошу не разглашать: полагаюсь на вашу порядочность.

– И вы давно слушаете Пушкина?
– ошеломленно спросил я.

– Третий вечер.

– Голос Пушкина!
– воскликнул я.
– Об этом надо бить во все колокола! Надо немедленно обнародовать такое грандиозное открытие!

– Успокойтесь, дружок, - ласково сказал Ардальон Иванович.
– Трезвонить преждевременно. Мой нейтрофон - восстановитель звуковых колебаний - еще нуждается в доработке. Покамест он возвращает лишь след голоса Пушкина, когда поэт был в напряженном эмоциональном состоянии - гневе, радости, печали, тревоге... Я же добиваюсь, чтобы нейтрофон восстанавливал каждое произнесенное Пушкиным слово, если только на пальце у него был перстень.

Мне уже удалось решить сложнейшую задачу отфильтровки голоса поэта от сопутствующих шумов, от голосов других людей. Надеюсь, и последние трудности я преодолею, хотя они и колоссальны. Совершенно очевидно, что...

И, увлекшись, Гарин заговорил о магнитных моментах атомов, какой-то остаточной деформации объемных решеток...

– Все равно не понимаю!
– взмолился я.
– Хочу одного - сегодня же услышать Пушкина!

– Поздно. Не лучше ли завтра?

– Да разве я усну теперь? Ардальон Иванович, ну, пожалуйста, сделайте такую милость... Возьмите меня сейчас с собою!

– Ну, хорошо, - сдался Гарин.
– Только предупреждаю, ехать далеко, за Ржевку.

– Хоть на край света!

...Открыв дверь, Ардальон Иванович щелкнул выключателем и пропустил меня в маленькую комнату. Выдвинув из-под кровати чемодан, извлек из него нечто блестящее, немного похожее на микроскоп.

– Нейтрофон, - устанавливая, аппарат на стол, пояснил Гарин.
– Обратите внимание на оригинальность конструктивного решения контактора. Он выполнен таким образом...

– Но где же перстень?
– нетерпеливо перебил я.

Вздохнув, Ардальон Иванович протянул мне шкатулку. Я нажал кнопку. Крышка шкатулки откинулась. Передо мной на голубой атласной подушечке засияло крупное золотое кольцо витой формы, малиновым огоньком вспыхнул агат... Вот он, пропавший талисман!

С душевным трепетом я поднес перстень к глазам. На восьмиугольном камне - знаки древнейших письмен.

– Что они значат?
– спросил я.

– "Симха, сын почтенного рабби Иосифа, да будет благословенна его память". Между прочим, и у Воронцовой был в точности такой же перстень. Этими перстнями и Пушкин, и Воронцова, прикладывая их к расплавленному сургучу или воску, запечатывали письма друг другу... Дайте-ка перстень... Я включу нейтрофон.

Ни жив ни мертв, я затаил дыхание. И вот в тишину комнатки ворвались чеканные звуки:

Прощай же, море! Не забуду

Твоей торжественной красы

И долго, долго слышать буду

Твой гул в вечерние часы...

Я слышал голос самого Пушкина - сильный, звучный, за внешней сдержанностью которого чувствовалась страстность, голос необыкновенно благозвучный, немножко даже поющий...

Голос умолк, но я боялся пошевелиться. И опять он раздался, но уже бурно, пламенно:

Желаю славы я, чтоб именем моим

Твой слух был поражен всечастно, чтоб ты мною