Так вот почему он так тянет из себя жилы! Копит на кооператив ненужный. Сказать? Скажу:

– Я не вернусь, Митя. Я вышла замуж за доктора Чагина.

– Как? Когда?

– Уже два месяца. Мне давно надо было вам сказать...

– Что ж не сказала?

– Да так... Стыдно было.

– А сейчас тебе не стыдно?

– Стыдно.

Гора с плеч: сказано. Митя молчал всю остальную дорогу. Доехали. Помог мне выйти, расплатился, отпустил маши-ну. Мрачен. Проводил до двери.

– Может быть, зайдешь?

– В другой раз.

Из окна я видела, как он уходил. Сгорбившись, засунув руки в карманы. Пальтишко жиденькое. Фонарь качался, как безумный, тени бегали.

Что я могла сказать в свое оправдание? Ну что?

31

Тихо как-то стало в моем доме. Тихо и невесело. Мой любимый (я все чаще называла его так, разумеется, мысленно) становился угрюмее, молчаливее, улыбался реже. Он и раньше-то нечасто меня баловал, а теперь и совсем. Мне все казалось, я перед ним виновата. Зависимость от него все крепче.

Митя не появлялся. Люся, как раньше, ходила раз в неделю, убирала. От нее я узнавала: как там? Оказывается, Наташа по-прежнему живет с ними.

– Была в положении, сделала аборт. Поплакала. Здоровье не ахти. Куда ее такую гнать? Оставила. Дмитрий Борисыч поначалу был против, потом: "Делай, как хочешь". Самоустранился.

Но что меня удивило несказанно, это что Наташа пошла работать! Да-да! Люся устроила ее к себе на фабрику, ученицей.

– Ну и как она? Справляется?

– Да ничего. Похуже других, но все-таки чего-то вырабатывает. Я иной раз помогу. Худо, что поспать любит. Прямо спящая красавица. Утром будишь ее, будишь... А когда проснется, - не хуже людей.

– Митя как с ней? Не придирается?

– А чего ему придираться? Я ее на себя взяла.

– Валя-то пишет ей?

– Одно письмецо прислал за все время. Пишет, все нормально, не беспокойся.

Все нормально... И у меня, и у них - все нормально.

С Чагиным, с тех пор как он стал (числился) моим мужем, стали мы не ближе, а дальше. Редко-редко разговоримся по-прежнему. Был какой-то вечер получше других. Зашел у нас разговор о московской больнице. Странно, но ни разу мы эту тему не затрагивали. Видно, винил он себя, что вовремя меня оттуда не взял... Но на этот раз разговор зашел; слово за слово я рассказала ему и про то, как лежала на вытяжении и про своих сопалатниц. Про покойную Дарью Ивановну, про дружбу с нею, про ночные с ней разговоры. Про Ольгу Матвеевну, плакавшую, меня провожая. Про Зину Савельеву и про ее мать Марью Михайловну. Про маленького Владика с его пичужьей повадкой, с сиянием вокруг головы.

– И что с ними стало дальше?
– спросил Чагин.
– С Зиной, Марьей Михайловной, Владиком?

– Не знаю.

– Как не знаете? И не поинтересовались? Значит, вы не настоящий врач. Ведь они - ваши больные.

– Не мои они были больные. Я сама тогда была больная.

– Больная не больная, врач - всегда врач.

Больше об этом разговора не было. Принял к сведению, и все. Понял, что я не настоящий врач. Стал со мной еще суровее, еще суше.

Все чаще мне приходило в голову: может быть, разорвать этот нелепый брак, уехать? Но куда? Некуда мне было ехать.

Проходила весна, начиналось лето. Лето жаркое, с частыми грозами. Ветром трепало ивы на улице. Одну даже свалило. Неожиданно Чагин собрался в отпуск. Давно он не брал отпуска, накопились "недогуленные" недели за несколько лет. Сообщил мне, как всегда теперь, сухо, что уезжает.

– Надолго ли? И куда?

– На родину, в Смоленск. А потом - в разные другие места. Надолго ли? Как придется. Дела.

Кажется, именно в Смоленске погибла его семья. Что ж, пускай едет. Посетить могилы? Вероятнее всего, и могил не осталось.

Уехал. А я осталась одна. Совсем одна, если не считать больных. Но больные приходят и уходят.

На прежнюю квартиру я ездила редко. Митя замкнут, нелюдим. Видно, не может мне простить моего замужества (невольно вспоминается, как я не могла простить маме Семена Михайловича!). Что ж, справедливо. Хотя и горько.

Жизнь вообще горька, но справедлива. Каждому - по заслугам.

Как мне мучительно не хватало привычной опоры - доктора Чагина, Глеба Евгеньевича, моего наставника и вечного бранителя! Был бы здесь - пусть хмурый, недовольный, но здесь!

И вдруг внезапно - телефонный звонок. Междугородная. "Вас вызывает Москва. Говорите".

Не сразу узнала голос. Его голос, но ликующий.

– Кира Петровна? Сейчас я вам скажу нечто неожиданное. Обычно такую вещь сообщает жена мужу, а не муж жене. У нас будет ребенок.

Я молчала по-дурацки.

– Повторяю: у нас будет ребенок. Конечно, если вы не против. Если против - ну что ж. Тогда у меня будет ребенок.

– Не понимаю. Чей ребенок?

– Мой. Согласны вы принять моего ребенка?