– Я не поняла. Французского не знаю.

– Эх, вы! Словно гордитесь: французского не знаю. А надо знать. Есть старинная поговорка (опять старинная!): "Сколько языков вы знаете, столько раз вы человек".

– А вы сколько раз человек?

– Не так уж много, - стал загибать пальцы.
– Если по-настоящему, пять. Если считать полузнакомые, то побольше. Остановимся на пяти.

Пять языков! Это подумать! Я перед ним просто неуч.

– Ну ладно, - сказал он.
– Будьте хоть один раз, но человеком. Давайте руку. Еще раз - на побитие личного рекорда. Раз, два - встали! Пошли! Не бойтесь, я рядом.

Так начались наши уроки пешего хождения. Постепенно, не форсируя. Три, четыре, пять шагов. "Берите голову под мышку - и вперед!"

Он все еще держал меня за руку. Все слабее, все незаметнее, но держал. Одного его пальца порой было достаточно, чтобы, опираясь на палку, пересечь комнату. Без этого пальца - ну никак! Сердился: "Ну, что за ребячество! Вам ведь не год!" Но как-то не обидно сердился.

И вот наконец крупное завоевание - одна, без пальца, через всю комнату...

Он был терпелив. Строг, но снисходителен. Когда освоила ходьбу без пальца, начал ставить на моем пути препятствия: стопочки книг. По две, потом - по три и больше. Заставлял меня через них перешагивать, не волоча, а поднимая ногу. И опять: "Я не могу!" - "Можете!"

"Уроки пешего хождения" сблизили нас. Какая-то сухая дружба возникла между нами. Он был недосягаемо авторитетен, я робка и послушна. Никогда никого я так не слушалась... Вечерние чаепития вдвоем стали для меня маленькими праздниками. Ждала его из больницы, старалась что-то приготовить, даже испечь. Это я-то, всегда чуравшаяся бытового рабства. Умевшая и хотевшая уметь не больше Наташи Спириной! Как пользоваться духовкой? Никогда не знала. Постигла и это. С костылями (с ними все-таки было привычнее) заглядывала в черное чрево духовки, совала туда какой-то пирог... Чагин моего усердия специально не отмечал, но, кажется, был доволен. С ним все было на уровне "кажется". Непонятный человек!

На улицу без костылей я еще не выходила, но ему обещала: "В этом году выйду".

Скучала, подолгу его не видя. Когда в свои небольничные дни сидела одна дома, думала все больше о Валюне. Непонятный, отдалившийся, муж Наташи. Она называла его "Валериком", хотя он Валентин. Кривила рот, когда слышала мое к нему "Валюн". Я перестала при ней его так называть. А разве я когда-нибудь была с ним не "при ней"?

Пыталась ее понять. Смотреть на себя ее глазами. "Свекровь". Слово-то какое злобное.

Да, вечная проблема: свекровь и невестка. Вражда органична, почти неизбежна, вроде как у кошки с собакой. Исключения бывают, но редко. Свекровь обычно говорит: "Я не вмешиваюсь". А на самом деле вмешивается непрестанно. Одним своим присутствием, видом, молчаливым неодобрением. Как бы ни скрывать, оно чувствуется.

Я ведь тоже в свое время не любила "бабу Лаю". А была ей многим обязана. Тем, например, что стала (теперь-то уж чего скромничать!) хорошим специалистом...

Побывав по ту сторону преграды, я приобрела еще вредную привычку все время менять точку зрения. Мысленно смотрела на себя глазами Наташи. Чувствовала непрерывное, хотя и безмолвное, "вмешательство". Вместе с нею боялась, как бы я не стала настраивать против нее Валюна...

И все спрашивала себя: почему? Почему выросли в одной семье, у одних и тех же родителей, при одном и том же воспитании два таких разных сына? В чем тут дело? В случайной комбинации генов? Или все-таки в воспитании? Казавшееся одинаковым, оно на деле одинаковым не было? Не хочется думать, что причина - в редкостной красоте Валюна, в этой пленительной, плывущей черноглазости. Что красота - не дар природы, а вид проклятия. Ведь растут же другие, красивые, и вырастают не хуже других?

Упорно вспоминался Валюн маленьким. Он был прекрасен. Не только красив - он был добр безгранично. Отзывчив. Тот случай со стариком нищим на улице. Чуть не плакал: "Возьмем его к нам, мама! Почему нельзя?" Не умела объяснить, почему. До сих пор не умею. Куда же он делся, тот Валюн? С его пылкой жалостью к старику, с его желанием, чтобы всем немедленно стало хорошо? Исчез совершенно? Не верю! Где-то глубоко внутри теперешнего, спрятанный в джинсы, "балдеж", безответственность, тот мальчик еще существует...

Размышляя, глядела в окно. Все те же ивы, друг за другом, косо растущие, склоненные к домам. Фонарь, мотающийся на проволоке. Бегущие по тротуару тени.

С каким счастьем я слышала звук отпирающейся двери! Пришел он, мой руководитель, мой вожатый...

Постепенно, в беседах за чайным столом, я становилась с Чагиным все откровеннее. Есть у человека потребность в исповеди. Я ему рассказывала о себе почти все, без утайки.

Про свой брак. Про Бориса. Даже про ночные беседы с Милочкой. Про сыновей. Про их детство. И какие они у меня разные. Как меня беспокоит Валюн. Про нищего с затрепанной шапкой (как-то засел у меня в душе этот нищий!).

– Что-то вы здесь просмотрели, - сказал он.
– Иметь детей - это ответственность, и немалая. А вы ее избегали. Шли по линии наименьшего сопротивления.

– Я же работала. Не избегала сопротивления. Я была вся в работе.

– Тогда не надо было иметь детей. Быть в работе целиком, без остатка значит закрыть глаза на все остальное. А остального много. И дети - самое главное.

Очень уж непреклонно он это сказал. Жестко, даже жестоко. Я знала, что и у него были дети. Были, погибли в войну. Но об этом у нас речь не заходила. Никогда.