Вошли в квартиру. Пахло цветами, пионами. "Мама, твоя комната готова".
– "Которая моя?" - "Та, что всегда была твоей и, надеюсь, всегда будет".

Первое, что бросилось в глаза, - огромный букет пионов на столе. Пахнут одуряюще. "Спасибо, Митюша, за цветы. Знаешь, что люблю пионы". Слегка помрачнел: "Это не я. Чагин".
– "Почему же не пришел встречать?" "Кажется, у него операция".

Цветы пахли одуряюще. Слишком их было много. Мешали просто и трезво войти в жизнь. Не цветы меня в ней ожидают, а трудности.

Огляделась. Все прибрано, даже вылизано. Пол натерт. Вещи стоят как стояли. Только у дальней стены скромненько приткнулся диванчик.

– Это мой, - сказал Митя без улыбки.
– Буду, если не помешаю, спать здесь. Пока.

– Что пока?

– Ничего. Не беспокойся, здесь я буду только спать и то не каждую ночь. Много дежурств. А тебе надо прилечь, отдохнуть. Умоешься - и сразу ложись.

Командует. Почти уже врач. А я его больная. Что ж, надо смириться.

– Помочь тебе, мама?

– Не надо. Привыкла сама.

– Ну, я в больницу.

Ушел. Кое-как протопала в ванную, умылась.

Своя комната, своя тахта, свежее белье. У изголовья - лампа. Ложись, читай сколько хочешь. Легла. Читать не стала. Голова кружилась, видно, с непривычки. Комната повертелась-повертелась и тоже легла. Пришел сон.

Снилась родная больница, утренний обход. Будто бы я прежняя, на двух ногах, туго обтянутых чулками, вся тугая, подтянутая, иду от кровати к кровати. А навстречу мне - взгляды больных. Прежние, с восхищением, с надеждой. Рядом - Любочка с книгой назначений. А в окна валит солнце. Пахнет пионами.

Значит, ничего этого не было - ни перелома, ни растяжения, ни гипса. Ни Зины Савельевой, ни Михаила Михайловича, ни Ростислава с матово-черными глазами. Была, пожалуй, только Дарья Ивановна. Надо ей позвонить, сказать, что все в порядке.

Ищу номер телефона. Шарю в сумке. Кто-то растоптал ее тогда, на улице, в мокром снегу. Не могу найти бумажку с телефоном, шарю и плачу, и просыпаюсь.

Моя комната. В углу - костыли. Значит, все-таки было. Был перелом.

Кто-то вошел в квартиру. Хлопнула дверь. Митя, что ли? Нет, рано ему.

– Кто там?

– Это я, - ответил женский голос. Незнакомый.

Стук в дверь. "Кира Петровна, можно к вам?" - "Войдите".

Дверь отворилась, и вошла красавица. Настоящая красавица, как в романах и сказках.

– Кира Петровна, не узнаете? Это я, Люся Шилова. Ваша больная. Забыли? Немудрено: нас столько, а вы одна.

– Нет, не забыла. Только вас трудно узнать. Очень вы изменились. Похорошели...

Махнула рукой:

– Куда там! Уже старая. Тридцать два стукнуло. Вот хожу тут к вам по хозяйству.

– Да-да. Митя мне говорил.

– Дмитрий Борисыч - святой человек, - ответила Люся.
– Таких на этом свете не бывает, только на том.

Приятно, что Люся оценила моего старшенького. В самом деле святой. А еще приятен ее спокойный, деловой тон. Не удивилась, не ахнула. Смотрела просто, трезво: ну, случилась беда с человеком, с кем не бывает? Надо помочь.

– А вы как живете, Люся? Судя по виду, хорошо.

– Живу ничего. С мужем развод оформила.

– Разъехались?

– Пока в одной комнате.

– Пьет?

– Сейчас на принудительном. Вернется - пойду в общежитие. С детьми не очень-то берут, да я добьюсь. Никуда не денутся.

– А может, после лечения у вас с ним наладится?

– Не наладится. Прошла моя любовь.

– А как ваши девочки? Нюра и Шура, так, кажется, их зовут.

– Экая память у вас, - улыбнулась.
– Девочки ничего, растут. В садик устроила. Пляшут. Праздник у них недавно был, смотрела в составе родителей. Мои обе ромашками выступали. В беленькой марле, лифчики желтые. Плакала, дура, как на них глядела. От горя не плачу, от радости - сколько угодно.

Что-то новое было в Люсе Шиловой. Как-то твердо стояла она на своих статных, прямых ногах.

– Вы бы присели, Люся.

– Некогда. Надо обед. Щи еще вчерашние, котлеты поджарю.

– Зачем это? Я сама. Только покажите, где что.

– Лежите-лежите, отдыхайте. Я мигом. Я вообще на работу скорая. Девочек своих приучаю. Тоже скорые будут.

Вспомнила сон. Заказала разговор с Москвой, номер Дарьи Ивановны.

Очень скоро - звонок. Подошла.

– Москву заказывали? Соединяю.