Выставил сам, хоть никто не просил - Но моих сочинений

Не читает никто; а публично читать я боюся,

Потому что не мало людей, порицанья достойных:

Им не нравится род мой!
– Возьми из толпы наудачу

Этот терзается скупостью; тот честолюбьем несчастным;

Этому нравятся женщины; этому мальчики милы;

Этого блеск серебра восхищает, а Альбия - бронза.

Этот меняет товары от стран восходящего солнца

30 Вплоть до земель, где оно заходящими греет лучами:

Все умножая богатства, убытков страшась, он несется,

Он сквозь опасности мчится, как прах, воздвигаемый вихрем.

Все, кто боится стихов, ненавидят за них и поэта.

"Сено, кричат, на рогах у него!" - "Берегись! Он пощады

Даже и другу не даст; приневолит себя, чтоб смеяться!

Только б ему написать, а уж там всем мальчишкам, старухам,

Из пекарни ль, с пруда ли идут, всем уж будет известно!"

Пусть! Но примите, прошу, два слова в мое оправданье!

Первое: я не считаю себя в тех, которым бы дал я

40 Имя поэта: ведь стих заключить в известную меру

Этого мало!
– Ты сам согласишься, что кто, нам подобно,

Пишет, как говорят, тот не может быть признан поэтом.

Этого имени честь прилична лишь гению, духу

Божеской силы; устам - великое миру гласящим.

Вот отчего и комедия многих вводила в сомненье,

И поэма ль она или нет, подвергалось вопросу;

Ибо ни силы в ней духа, ни речи высокой: отлична

Только известною мерой стиха от речей разговорных.

"Так! но и в ней - не гремит ли отец, пламенеющий гневом,

50 Ежели сын, без ума от развратницы, брак отвергает,

От невесты с приданым бежит, и при светочах, пьяный

Засветло бродит туда и сюда!" - Но разве Помпоний,

Если бы жив был отец, не те же бы слышал угрозы?

Следственно гладких стихов для комедии мало, хотя бы,

Меру отняв, мог и всякий отец так грозиться на сцене.

Ежели меры и такта лишить все, что ныне пишу я,

Как и что прежде Луцилий писал, и слова переставить,

Первое сделать последним, последнее первым (не так, как

В этих известных стихах: "Когда железные грани

60 И затворы войны сокрушились жестоким раздором"):

В нас невозможно б найти и разбросанных членов поэта!

Но поэма ль комедия или она не поэма,

Это оставим до времени. Вот в чем вопрос: справедливо ль

Ты почитаешь опасной сатиру?
– Пусть Сульций и Каприй

Оба охриплые, в жарком и сильном усердии оба,

Ходят с доносом в руках, негодяев к великому страху;

Но - кто честно живет, тот доносы и их презирает.

Если на Целия, Бирра, разбойников, сам и похож ты,

Все я не Каприй, не Сульций: чего же меня ты боишься?

70 В книжных лавках нет вовсе моих сочинений, не видно

Объявлений о них, прибитых к столбам; и над ними

Не потеет ни черни рука ни рука Гермогена!

Я их читаю только друзьям; но и то с принужденьем,

Но и то не везде, не при всех.
– А многие любят

Громко читать, что напишут, на форуме, даже и в бане,

Ибо в затворенном месте звончей раздается их голос.

Суетным людям приятно оно; а прилично ли время,

Нужды им нет, безрассудным.
– "Но ты, говорят мне, ты любишь

Всех оскорблять! От природы ты склонен к злоречью!" - Откуда

80 Это ты взял?
– Кто из живших со мной в том меня опорочит?

Если заочно злословит кто друга; или злоречье

Слыша другого о нем, не промолвит ни слова в защиту;

Если для славы забавника выдумать рад небылицу

Или для смеха готов расславить приятеля тайну:

Римлянин! вот кто опасен, кто черен! Его берегися!

Часто мы видим - три ложа столовых; на каждом четыре

Гостя; один, без разбора, на всех насмешками брызжет,

Кроме того, чья вода; но лишь выпьет, лишь только откроет

Либер сокрытое в сердце, тогда и тому достается.

90 Этот, однако же, кажется всем и любезным и кротким,

Но откровенным; а я, лишь за то, что сказал: "От Руфилла