Он поздно пришёл домой и, в раздумье стоя пред дверью, стеснялся позвонить. В окнах не было огня, - значит, хозяева спали. Ему было совестно беспокоить Татьяну Власьевну: она всегда сама отпирала дверь... Но всё же нужно войти в дом. Лунёв тихонько дёрнул ручку звонка. Почти тотчас дверь отворилась, и пред Ильёй встала тоненькая фигурка хозяйки, одетая в белое.

– Затворяйте скорее!
– сказала она каким-то незнакомым Илье голосом. Холодно... я раздета... мужа нет...

– Простите, - пробормотал Лунёв.

– Как вы поздно! Откуда это, а?

Илья запер дверь, обернулся, чтобы ответить, - и встретил перед собой грудь женщины. Она не отступала перед ним, а как будто всё плотнее прижималась к нему. Он тоже не мог отступить: за спиной его была дверь. А она стала смеяться... тихонько так, вздрагивающим смехом. Лунёв поднял руки, осторожно положил их ладонями на её плечи, и руки у него дрожали от робости пред этой женщиной и желания обнять её. Тогда она сама вытянулась кверху, цепко охватила его шею тонкими, горячими руками и сказала звенящим голосом:

– Ты куда шляешься по ночам? Зачем? Это есть для тебя ближе... милый!.. красавец!.. силач!..

Илья, как во сне, ловил её острые поцелуи и пошатывался от судорожных движений гибкого тела. А она, вцепившись в грудь ему, как кошка, всё целовала его. Он схватил её крепкими руками, понёс к себе в комнату и шёл с нею легко, как по воздуху...

Наутро Илья проснулся со страхом в душе.

"Как я теперь Кирику-то в глаза глядеть буду?" - подумал он. Кроме страха пред околоточным, он чувствовал и стыд пред ним.

"Хоть бы зол я был на этого человека или не нравился бы он мне... А то так просто... ни за что обидел я его", - с тревогой думал он, и в душе его шевелилось что-то нехорошее к Татьяне Власьевне. Ему казалось, что Кирик непременно догадается об измене жены.

"И чего она бросилась на меня, как голодная?" - с тяжёлым недоумением спрашивал он себя и тут же почувствовал в сердце приятное щекотание самолюбия. На него обратила внимание настоящая женщина - чистая, образованная, мужняя жена.

"Значит, есть во мне что-то особое, - родилась в нём самодовольная мысль.
– Стыдно - стыдно... но ведь я не каменный!.. Не гнать же было мне её..."

Он был молод: ему вспоминались ласки этой женщины, какие-то особенные, ещё незнакомые ему ласки. И он был практик: ему невольно думалось, что эта связь может дать ему множество различных удобств. А вслед за этими мыслями на него тёмной тучей надвигались другие:

"Опять я в угол затискался... Хотел я этого? Уважал ведь бабёнку... никогда дурной мысли о ней не было у меня... ан вышло вон что..."

А потом всю смуту в его душе, все противоречия покрывала собою радостная дума о том, что теперь настоящая, чистая жизнь скоро начнется для него. И снова вторгалась острая мысль:

"А всё лучше бы без этого..."

Он нарочно не вставал с постели до поры, пока Автономов не ушёл на службу, и слышал, как околоточный, вкусно причмокивая губами, говорил жене:

– Ты на обед сострой пельмешки, Таня. Побольше свининки положи и, знаешь, поджарь их чуточку. Чтобы они, мамочка, смотрели на меня из тарелки эдакими поросятками розовыми... мм-а! И, голубчик, перчику побольше!

– Ну-ну, иди! Точно я не знаю твоих вкусов...
– ласково говорила ему жена.

– Голубчик, Татьянчик, позволь поцелуйчик!

Услыхав звук поцелуя, Лунёв вздрогнул. Ему было и неприятно и смешно.

– Чик! чик! чик!
– проговорил Автономов, целуя жену. А она смеялась. Заперев дверь за мужем, она тотчас же вскочила в комнату Ильи и прыгнула к нему на кровать, весело крикнув:

– Целуй скорей, - мне некогда!

Илья угрюмо сказал ей:

– Да ведь вы сейчас мужа целовали...

– Что-о? "Вы"? Да он ревнивый!..
– с удовольствием воскликнула женщина и, со смехом вскочив с кровати, стала занавешивать окно, говоря: - Ревнивый - это хорошо! Ревнивые любят страстно...

– Я это не от ревности.

– Молчать!
– шаловливо скомандовала она, закрывая ему рот рукой...

Потом, когда они нацеловались, Илья, с улыбкой глядя на неё, не утерпев, сказал:

– Ну и храбрая ты - настоящая сорви-голова. Под носом у мужа эдакую штуку затеять!..

Её зеленоватые глаза задорно блеснули, и она воскликнула: