Время от времени стрельба прекращалась, противник менял позицию, и отряд переходил на бег, чтобы не дать ему оторваться. Грязные, оглохшие, мокрые от пота, задыхающиеся, с камуфляжной краской и копотью на лицах, они тяжело бежали с автоматами наперевес, гул и грохот катились бетонными коридорами, грузный топот сотрясал стены, будто не люди бежали, а стадо буйволов.

Отряд хорошо знал манёвр. В опасных местах они короткими перебежками поочерёдно выдвигались вперёд, подстраховывали друг друга, брали под прицел все уступы, углы, щели и отверстия, простреливаемые участки проходили по одному, выставив охранение, и стоило заметить что-то — движение или тень, поливали огнём подозрительное место, а в помещение бросали гранату и врывались следом.

Это был невероятный, зарывшийся в землю город, о котором никто ничего не знал. Десятки лет существовал он тайком от всех — за полвека он ничем не выдал себя, погребённый заживо в глубине земли.

Тоннели и штреки вели в огромные машинные залы, электростанции, насосные, в казармы, в большие, похожие на вокзалы, склады, в сумрачные хранилища, уставленные металлическими баками.

Бирс и Ключников подорвали герметичную дверь, сразу после взрыва прыгнули в клубы пыли и дыма, пробежали какие-то отсеки и застыли, напряжённо озираясь и держа пальцы на спусковых крючках. Но было тихо, пусто, безлюдно, только пыль после взрыва медленно расходилась, заволакивая ёмкое помещение, похожее на ангар.

Под округлым сводом вполнакала горели слабые лампочки, с расстоянием свет слабел, превращаясь в мутный полумрак. Вероятно, это была столовая: от стены к стене рядами тянулись столы. Бирс и Ключников разошлись в стороны и медленно, изготовив оружие, обходили зал вдоль стен. Пахло гарью, бетонным крошевом, зыбкая, неустойчивая тишина висела в задымлённом пространстве. В углу послышалась слабая возня, из полумрака раздался выстрел. Ключников почувствовал сильный удар в грудь, который сшиб его с ног. К счастью, бронежилет выдержал, исподняя гидроподушка развела удар по поверхности и ослабила контузию.

Это был выстрел, что называется, в упор: притаившись, стрелок целил в грудь, однако сорокаслойный дюпоновский кевлар, простёганный титановым кордом, выдержал пистолетную пулю, Ключников упал и лежал, оглушённый, чувствуя боль в груди.

Едва прогремел выстрел, Бирс дал очередь на звук, прыгнул в сторону и пустил ещё одну очередь. Ответных выстрелов не последовало. Бирс, выставив автомат, осторожно подкрался к тому месту, откуда стреляли.

В углу, привалясь к стене, сидел альбинос. Автоматная очередь прошила его насквозь, и теперь он беззвучно истекал кровью. Глаза его были открыты, в них держалась тихая печаль и томление, безропотно, как усталый путник, уходил он из жизни. Альбинос сидел в луже крови, рядом с ним на полу лежал пистолет.

Морщась от боли в груди, Ключников поднялся и тряхнул головой, приходя в себя после контузии. Увидев, что он поднялся, альбинос не поверил, глаза его удивлённо расширились.

— Нет, — убеждённо покачал он головой. — Не может быть. Я попал в него.

Ключников ногой отодвинул пистолет, чтобы стрелок не дотянулся.

— Я попал в тебя, — сказал ему альбинос.

— Попал, — подтвердил Ключников, потирая ладонью ушибленное место.

Лужа крови под стрелком медленно растекалась, но он не замечал или не обращал внимания.

— Я попал в него, — повторил он Бирсу капризно, словно тот не верил.

— Попал, попал, успокойся, — оборвал его Бирс. — Скажи лучше, где бункер?

— Не-е-т… — заикаясь, усмехнулся стрелок с лёгким злорадством. — Не скажу.

— Ну и зря. Перебьём вас, что хорошего?

— Не скажу, — повторил альбинос.

— Не говори, — легко согласился Бирс. — Сами найдём.

Он подозвал Хартмана, тот приблизился и остановился.

Стрелок внимательно, не отрываясь, смотрел на них, переводил глаза с одного на другого, взгляд его твердел, становился пристальным и жёстким.

— Предатели! — неожиданно сказал он со злостью. — Все предали!

Глаза его побелели, наполнились странным светом — то ли гнева, то ли ненависти. Ключников подумал, что альбинос похож на Бурова: такие же белесые волосы, такое же бледное лицо, но главное — те же белые горящие глаза, испепеляющий взгляд.

Глядя на альбиноса, Хартман жалел его, как и прочих несчастных, обретающихся под землёй. Не знающие жалости, непримиримые, оголтелые в своей несуразной вере, укоренившиеся в ненависти, обречённые навсегда на существование под землёй, непоколебимые в злобном своём фанатизме, стоящие насмерть за нелепые химеры, они были сродни безумцам — что можно было им объяснить, до чего достучаться, как втолковать?

Они были смертельно опасны, потому что не могли ни с кем ужиться, не могли смириться с чем-то иным, кроме своей веры, и всюду несли ненависть и кровь. И неужели только и оставалось, что уничтожить их, как чумных крыс? Неужели только так и можно было с ними — гнать, травить, жечь? Однако другого было не дано: стоило промедлить, они губили все, к чему прикасались.

Пока Бирс, Ключников и Хартман стояли над умирающим, где-то в стороне, поодаль, за стенами послышались голоса. Они росли, превратились в ропот, в сбивчивый гомон и вдруг, как обвал, вырвались в крик. У Бирса, Ключникова и Хартмана мороз пошёл по коже.