Незнакомец понял, что попал в западню. Он забрался на ближайшую площадку и остановился, поглядывая вверх и вниз.

— Слушай, парень, мы тебе ничего не сделаем, обещаю! — крикнул сверху Першин.

Беглец молчал и озирался в каком-то странном оцепенении, словно решал что-то важное для себя. Бирс добрался до площадки, которая располагалась на один пролёт ниже, и теперь их разделяло только шесть метров; можно было хоть немного перевести дух. Пока Бирс отдувался, на площадку рядом с ним тяжело взобрался Ключников, судя по его виду, погоня и эта лестница и ему дались нелегко.

— Слушай, кончай, — в досаде и раздражении сказал он незнакомцу. — Погонялись, и хватит. Надоело!

Беглец не ответил. Освещённый сверху и снизу яркими фонарями, он затравленно озирался и, конечно, понимал, что деться некуда. Преследователи загнали его, только и оставалось, что сдаться, но, видно, он не мог смириться или не хотел; глубоко посаженные глаза на неестественно бледном лице были расширены и светились непостижимым яростным светом, как будто его одолевало всепоглощающее чувство: неистовая любовь, жгучая ненависть, несокрушимая вера.

Неожиданно для всех незнакомец вскочил на прутья ограды, застыл на мгновение, что-то крикнул и бросился вниз, никто даже сказать ничего не успел.

Все молчали, обмерев, и похоже, забыли дышать. Незнакомец долго летел в сумеречной пустоте, потом снизу донёсся короткий глухой удар, и все было кончено.

Постукивая колёсами, электричка пересекла мост в Филях. В западном порту на Москва-реке грузились и разгружались речные суда, над терминалом вращались стрелы портальных кранов, ниже по течению с высоты моста открывалась городская панорама, и было видно, как поезд метро, выскочив из тоннеля, резво катит по зеленому прибрежному откосу.

Любая поездка в Звенигород мнилась счастьем. Стоило электричке вырваться из города, как на душе светлело, за спину отлетали заботы и московская толчея; предстоящие дни сулили безмятежность и утешение.

Уже за Голицино Москва едва помнилась, покой окрестных лесов нисходил в мысли, как благодать.

Изредка, когда дела удерживали Ключникова в Москве, Галя брала отгул за дежурства и приезжала к нему. Правда, в Москве она как бы терялась среди острых на язык стремительных москвичек, сникала среди ярких модниц, разбитных беззастенчивых девиц, которые в городской сутолоке чувствовали себя, как рыба в воде. Но ощущение покоя и чистоты исходило от неё неизменно.

Бурову Галя нравилась, Сергей видел, когда она появлялась, Буров норовил задержаться подольше в комнате и как бы забывал на время о евреях и заговорах, становился молчаливым, поглядывал стеснительно.

В один из майских дней, когда в воздухе веяло застенчивым весенним теплом, к Бурову пришли необычные гости. Рослый плечистый юноша сопровождал седого человека, чья улыбка казалась благожелательной, но острый цепкий взгляд как бы наносил собеседнику ощутимый укол.

— Наслышан, наслышан… — приветливо улыбнулся гость, когда Буров знакомил его с соседом. — Безмерно удивлён, что не посетили нас до сих пор. Да, слава Богу, силой не обделён. Рост, стать — все при вас.

Когда ему представили Галю, он открыто восхитился:

— Вот настоящая русская девушка! А мы все плачемся — оскудели, измельчали… Вы посмотрите, какая пара! Что за дети родятся у них!

Седой гость представился Федосеевым и пригласил Ключникова с Галей в гости — на посиделки, как выразился он. Сергей стал отнекиваться, но Федосеев не слушал:

— Никаких отговорок. И не перечьте мне — решено! Разносолов не сулю, но русское застолье обещаю. Поехали!

Рослый молчаливый юноша был при Федосееве телохранителем и шофёром. Они приехали в просторную квартиру в Замоскворечьи, куда вскоре съехались три десятка гостей.

Федосеев опекал Ключникова и Галю, усадил их рядом, сам наливал и потчевал. Он расспрашивал их о родителях, о житьё-бытьё, сокрушался и огорчённо качал головой, сетуя на скудность существования и падение нравов.

— Почему мы, русские, так бедны? — вопрошал он с досадой, озирался — все ли слышат? — заглядывал в лица, словно знал ответ, но хотел услышать его от собеседников. — Ленивы? Бездарны? Не похоже. Не верю! Отечество наше богато талантами. Отчего же другие живут лучше?

— Евреи, — подсказал Буров, но Федосеев поморщился с неудовольствием — не встревай, мол, и Буров сконфуженно отступил.

В табачном чаду среди шума, громкого гомона, звона посуды, смеха и суесловия Федосеев постучал ножом по бутылке, призывая собравшихся к тишине, потом возвысил голос и зычно обратился к гостям. Все умолкли, в тишине стало слышно, как в бутылке под пробкой пузырится минеральная вода.

— Дорогие друзья, братья и сестры, хочу представить вам нашего дорогого гостя Сергея Ключникова! Мы приветствуем его и надеемся, что вскоре он станет полноправным участником нашего движения. — Федосеев выпил, все стали аплодировать, многие потянулись к Сергею с рюмками, хлопали его по спине и плечам, а иные обнимали и целовали троекратно, как водилось в организации.