— Бирс, ты не русский? — спросил однажды однокамерник на «губе».

— Числюсь русским, — неохотно ответил Антон, наперёд зная, о чём пойдёт речь.

— Как это?

— Один прадед немец, другой швед, третий русский, четвёртый вообще грек. У нас в роду и поляки, и грузины… Так кто я?

— Да, намешано в тебе. А я вот русский.

— Поздравляю.

— Чистокровный!

— А вот это трудно сказать. Ты из предков кого знаешь?

— Деда, бабку…

— А дальше?

— Дальше не знаю.

— Ну вот видишь. Да и невелика заслуга, ты-то причём? Кем тебя родили, тем ты и стал. Хвастать особенно нечем. Это уж потом от тебя зависит — кем станешь. Тогда гордись, другое дело.

— Ты что, против русских?

— Упаси Бог! Я за всех!

Однокамерник остался недоволен, Бирс видел, но это был ещё мирный разговор, а случались драки — в казарме, в сортире, даже здесь, на «губе».

Бирс досиживал привычные десять суток, когда в часть с инспекцией прибыл полковник из округа.

— Кто разрисовал стены? — полковник строго оглядел камеру, стены которой были действительно разрисованы и исписаны похабщиной вдоль и поперёк.

Это была настоящая солдатская художественная галерея, созданная поколениями отсидчиков, гордость и слава гарнизона, многие просились на «губу», как в музей.

— Не могу знать, — стоя по стойке смирно, ответил Бирс.

— Вы?! — в упор сверлил глазами инспектирующий.

— Никак нет.

— Ваша камера, значит вы! — сделал доступный вывод полковник.

— Товарищ полковник! — торжественно, громко и внятно обратился Бирс.

— Если вы станете возле навозной кучи, я же не скажу, что вы её автор!

Антон наперёд знал, что поплатится, но поделать с собой ничего не мог. Ему добавили две недели строгого ареста, но он и впредь не в силах был совладать с гордыней, принёсшей ему столько хлопот.

Служить оставалось шесть месяцев, когда его вызвали в штаб.

— Бирс, вы были альпинистом? — улыбчиво поинтересовался начальник штаба, и Антон сразу почуял подвох: начштаба ко всем, кто был ниже по званию, обращался на «ты», неожиданная ласка была явно неспроста.

— Альпинистом я никогда не был, — сдержанно ответил Бирс.

— В личном деле записано, что вы горнолыжник.

— Я катался в университете.

— В горы ездили?

— Ездил. Два раза.

— Ну вот видите, а говорите, не альпинист.

— Я на лыжах катался.

— Какая разница? Горы — есть горы. Пришёл приказ: альпинистов отправить по назначению. Так что собирайтесь.

Он сразу понял, что это означает: кто-то напоследок решил сделать ему подарок. Бирс прислушался к себе, но странное дело: он был спокоен, даже на прощание он ничего им не сказал — что толку?

С некоторых пор он стал полагаться на судьбу, чему быть, того не миновать, и он учился смирению, как учатся читать — постепенно, шаг за шагом, по буквам, по слогам…

В Афганистане Бирс пробыл пять месяцев. К войне он испытывал отвращение, ненавидел тех, кто её затеял, однако он не сожалел, что попал сюда: чтобы узнать, надо было пройти.

Вернувшись, Бирс снова работал на телевидении и жил прежней жизнью, но минувшие два года помнились постоянно, даже тогда, когда он не думал о них, не вспоминал: невозможно уже было жить так, словно он не прыгал с десантного пандуса в ледяное море, не полз по мокрым камням, не отбывал наряды на кухне, не мыл гальюны и полы, не сидел на гауптвахте, не лез ночью на скалы, чтобы к утру оседлать господствующую высоту или перевал, не смотрел в глаза смерти и не видел, как убивают других.

…старик умер не приходя в себя. Стреляли из арбалета, уйти далеко стрелок не мог. Разведчики рванули по тоннелю в сторону Красных Ворот, осматривая на ходу все щели; гулкий топот кованых башмаков заполнил тесное пространство.

Першин понимал, что стрелок знает здесь все ходы, но выбора не было: времени оставалось в обрез, вот-вот пропоёт сигнал, замигают фонари и вскоре в контактный рельс дадут напряжение, следом пойдут поезда, и задача усложнится неимоверно, тут не то что искать, уцелеть бы.

На проводника, конечно, охотились не случайно, без него отряд слеп. Першин крыл себя последними словами: старик перед спуском отказался от бронежилета, уговорить его капитан не смог.

Он подозвал Бирса и Ключникова и приказал затаиться поблизости, пока отряд прочёсывает тоннель.

— Сейчас половина пятого, через час линию ставят под напряжение, — предупредил их Першин. — Если мы не вернёмся, действуйте по обстановке.

Беглым шагом разведчики двигались в сторону Красных Ворот, Першин на ходу отряжал парные патрули для осмотра боковых помещений — осмотрев, они бежали за остальными вдогонку.