– Самое парадоксальное, что он кругом прав, - говорит, наклоняясь к Раздолину, Седов.
– Но надо с ним спорить...

Седов просит слова. Встает, вытягивается, как по стойке "смирно". Чуть бледен - видно, что волнуется и борется с волнением. Говорит отрывисто, сглатывает:

– Товарищи, господа! Я военный человек и выполню приказ, который мне будет отдан. Я командир корабля и поведу его туда, куда потребует программа. Но от себя и от имени моих товарищей - тех, кто рядом со мной, и тех, кто сидит напротив, - я хочу сказать несколько слов. Мы понимаем, что такое полет на Марс. Мы понимаем, что мы, члены этого экипажа, уже никогда не увидим Марса, о котором многие из нас мечтали долгие годы. То, что для вас называется изменением программы, для нас означает итог жизни. Но мы понимаем также, что привязанный к Солнцу Марс никуда не денется. Пройдут годы, и наши дети исполнят то, что задумали мы, и сделают это, наверное, лучше нас. Но ни дети, ни внуки, ни все грядущие поколения никогда не простят нам, если сегодня мы сделаем вид, что ничего не слышим и ничего не видим. Мистер Кэтуэй прав во всем. Действительно, может быть, пока мы тут заседаем, излучатель уже улетел. Что почувствуете вы, если это случится? Облегчение? Ведь все опять будет по-прежнему... Нет! Чувство необыкновенной утраты и, если хотите, даже стыда за всех нас, за нашу нерешительности, недоверчивость и подозрительность, за все то, что так часто мешало нам на Земле и что теперь мы, увы, переносим в космос... Я убедительно прошу изменить программу полета "Гагарина" и разрешить нашему экипажу - всему нашему экипажу, без замен, - провести разведку космического излучателя.

Седов садится. И вдруг в тишине - одинокие аплодисменты. Все оборачиваются. Редфорд аплодирует Седову. К нему присоединяются все космонавты, а за ними - и другие участники совещания.

30 октября, четверг. Космос.

Отсек связи орбитальной станции "МИР-4". У передающей телевизионной камеры - оператор в голубом комбинезоне. Ноги - в "стременах" на полу, удерживающих его от вращения в невесомости. Седов, паря в невесомости, старается закрепиться там, где указывает ему оператор. Он сосредоточен и несколько даже досадует на неудобства невесомости. И говорить он начинает без разбега, без предисловий:

– Прошу простить меня за краткость: мы должны садиться в корабль через...
– он смотрит на часы, - двадцать девять минут. Мы собирались лететь к Марсу, как вы знаете. Наш путь изменился, но он не стал легче. Из тысячи пунктов прежней программы у нынешней остался только один: понять. Я хочу верить, что нам это удастся. Наш экипаж шлет привет Земле. До свидания.

Он медленно поплыл к переходному люку...

Зуев нажал несколько кнопок на своем пульте в маленьком рабочем кабинете и сказал торопливо и озабоченно:

– Соедините меня с Седовым, только побыстрей.

Но, когда на пульте зажегся транспарантик "Говорите", тон Ильи Ильича стал совсем иным, веселым, даже беспечным.

– Александр Матвеевич! Ты что такой невеселый был по телевизору? звонко заговорил динамик голосом Зуева в шлюзовой камере орбитальной станции.

Седов здесь один. Он проверяет показатели на маленьких нагрудных щитках ранцевых ракетных двигателей перед тем, как положить их в мягкие ложа контейнеров. Откладывает ракетный ранец и говорит спокойно, точно так же, как только что говорил по телевидению:

– А что же веселиться, Илья Ильич? Дело-то ведь страшное...

Пауза: ответ неожиданный.

– То есть в каком смысле страшное?
– наконец спрашивает Зуев.

– В самом прямом смысле. Ответственности страшно. За всю Землю ответственность на нас...
– спокойно отвечает Седов.

Опять пауза. Потом Зуев говорит уже не тем веселым, бодряческим тоном, а медленно, с твердой убежденностью в голосе:

– Ты прав, Александр Матвеевич. И я рад, что ты это понимаешь и сказал мне это.

30 октября, четверг. Земля - Космос.

Черная бездна с россыпью немигающих звезд. Глубокая тень причала орбитальной станции, у которой стоит "Гагарин", заметна только потому, что в тени звезд нет. Только цепочка огней на борту космического корабля светится рядом с иллюминаторами станции. Вдруг цепочка эта дрогнула и тихо двинулась вперед. И весь причудливый, странный гигант начал выползать из черной тени, ослепительно сверкая под лучами солнца. Он отчаливал медленно и величественно, как отходит от пирса большой океанский лайнер Никаких огненных струй, привычных для ракет, стартующих с Земли, никакого грома безмолвие. Внутри "Гагарина" слышался, правда, тонкий; высокий свист магнитоплазменных двигателей - незнакомая нам, жителям 70-х годов XX века, мелодия орбитального старта межпланетного корабля. "Гагарин" начал свой путь к тайне.

Командный отсек. Довольно тесное помещение с большим, выгнувшимся дугой пультом, против которого три кресла. Посередине сидит Седов, справа от него Редфорд, слева - Стейнберг. Седов крепко держит в правой руке штурвал, похожий на рубильник, и медленно ведет его от себя. В иллюминаторах - край орбитальной станции на фоне расплывчатого бело-голубого диска Земли. Из динамика, незаметного среди множества приборов на пульте, - ровный, спокойный голос Зуева:

– "Гагарин", я двадцатый. Очень хорошо, "Гагарин". Мягко, плавно. 28-й двигатель не включайте, а то он своей струей может развернуть "МИР-4". Не беспокойте их. А угол по рысканью выберете, когда подальше отойдете. В общем, действуйте по штатной программе.

– Вас поняли, двадцатый, - отвечает Седов.
– Угол 26 минут. Начнем его выбирать при отходе на 20 километров... У нас все в порядке, все параметры в норме.
– И вдруг добавляет взволнованно и восхищенно: - Илья Ильич! Вот это действительно корабль! Такая громадина, а как слушается!

– А кто делал?
– задористо говорит Зуев.

Голос Стейнберга: - Я третий. Десятая минута полета, замечаний по плазме нет.

Голос Лежавы: - Я четвертый. Замечаний по СЖО нет.

Голос Леннона: - Я шестой. На десятую минуту расстояние до станции 8434 метра.