Я осмелюсь сказать, что поэтам столичным

И баранина кажется яством отличным,

И олень им не впрок. Издевательство это

Коль рубаха потребна, а дарят манжеты.

Рассужденья прервал появившийся вдруг

Мой знакомый, считавший, что я - его друг.

Был он груб обхожденьем и длинноязычен,

И с улыбкой взирал на меня и на дичь он.

"Ах, но что это? Лакомство просится в рот!

Ах, твое ль оно? Или хозяина ждет?"

"Чьим же быть ему?
– я закричал, как бахвал.

Я ведь часто пирую, - небрежно солгал.

Ведь меня привечают то герцог, то князь,

Но внимания я не любил отродясь!"

"Если все это так, - закричал он, ликуя,

Благодарен судьбе за удачу такую!

Вас я завтра прошу отобедать у нас!

Обязательно! В три! Невозможен отказ!

Будут Джонсон и Берк, чьи известны манеры;

Если б мог, я б зазвал благородного Клэра!

Будь я проклят, но снедь эту небо послало!

Нам к обеду оленя как раз не хватало!

Вы сказали, пирог! Испечем, коли надо!

Пироги моей Китти - желудка отрада!

Эй ты, крючник, к Майл-Энду за мной поспешай,

Эту ношу не смей уронить невзначай!"

И исчез он из глаз - будто смыло волною.

И за ним поспешали слуга и съестное.

И у шкапа пустого остался я в горе,

"Лишь с собою самим горевал я у моря".

Хоть душой от детины я впрямь занемог,

Все же Джонсон, и Берк, и хрустящий пирог

Не могли показаться несносными мне,

Коль о фате забыть и искусной жене.

И назавтра, в наряде блистательно-скромном,

Я приехал туда в экипаже наемном.

Я введен был в столовую (темный закут,

Где протиснуться к стулу - что каторжный труд),

И меня немотой поразило известье,

Что не будет ни Берка, ни Джонсона вместе.

"Как всегда, они заняты, к нам - ни ногой,

Этот речь говорит, а у Трейла другой,

Говорил мне хозяин.
– Но плакать не стоит:

Ведь сегодня присутствием нас удостоят

Сочинители, умные невероятно

И, уж верно, сердечнее Берка стократно.

И еврей и шотландец строчат для газет,

Остроумье их - перец для пресных бесед.

Если первый Брюзгою зовется в печати,

То другого Бичом именуют собратья,

И хоть Цинну считают тождественным с ним,

Все ж Панург, а не Цинна - его псевдоним".

Он поведал в подробностях все мне и вся,

Тут они и пришли - и обед начался.

Я бекон и печенку узрел наверху,

А внизу, на тарелке худой - требуху.

По бокам и колбас и шпината хватало.

Но средина, где быть пирогу, пустовала.

Я, милорд, к требухе отвращенье питаю,

А бекон я, как турок, едой не считаю.

И сидел я голодный, к столу пригвожден,

И глядел на печенку и мерзкий бекон,

Но сильнее, чем дряни настряпавший повар,

Возмущал меня плута шотландского говор

Разглагольствовал с жаром писака проклятый

И бесил меня глупостью витиеватой.

"Ах, сударыня, - рек он, - пусть будет мне худо,

Но такого едать не случалось мне блюда.

Ах, нежна восхитительно ваша печенка!

Требуха ваша лучше любого цыпленка!"

И еврей смуглощекий спешил нам поведать:

"Что ни день, я бы мог требухою обедать!

Этот славный обед веселит естество!

Но смотрите, ваш доктор не ест ничего!"

Но ответил хозяин: "Он мастер лукавить!

Он не ест, чтоб для лакомства место оставить,

Был обещан пирог". И заохал еврей:

"Надо было и мне быть гораздо мудрей!"

"Черт возьми, пироги!
– поддержал его тот.

Я местечко найду, хоть бы лопнул живот!"

"Вы найдете!" - вскричала хозяйка со смехом.

"Мы найдем!" - отвечала компания эхом.

Мы сидели, сдержав нетерпения стоны,

И явилась служанка со взором Горгоны,

Столь безрадостна видом и ликом бледна,

Что годилась Приама поднять ото сна.

Но в убийственном взгляде смогли мы прочесть:

Посылает нам пекарь ужасную весть.