Нездешний, король наемных убийц. Его могли схватить разве что по воле случая, ибо у него не было дома — были только немногочисленные люди в разных городах, через которых ему делали заказы. Он приходил к ним в глухую ночь, принимал заказ, забирал деньги и исчезал еще до рассвета. Нездешний, всеми преследуемый и ненавидимый, он всегда таился во мраке.

Он и теперь знал, что погоня близко. Теперь, как никогда, ему следовало бы скрыться в диких краях или уплыть за море — в Венгрию и еще дальше на восток.

— Дурак, — прошептал он. — Ты что, и правда смерти себе желаешь?

Но священник держит его своими чарами, хотя и не сознается в этом.

«Ты прилепил себе крылья коршуна, Дардалион!»

В его усадьбе был цветник, где росли гиацинты, тюльпаны и многолетние нарциссы. Его сын был так красив, когда лежал там, и кровь не казалась неуместной среди ярких цветов. Воспоминания терзали Нездешнего, резали словно битое стекло. Тану привязали к кровати, а потом выпотрошили, как рыбу. А двух девочек-малюток...

Нездешний заплакал по безвозвратно ушедшим годам.

Он вернулся в лагерь за час до рассвета и нашел всех спящими. Он покачал головой, дивясь их глупой беспечности, разворошил костер и сварил в медном котелке овсянку. Дардалион, проснувшись первым, с улыбкой потянулся.

— Я рад, что ты вернулся, — сказал он, подойдя к костру.

— Надо будет раздобыть еды — наши запасы на исходе. Сомневаюсь, что мы найдем хоть одну уцелевшую деревню, поэтому придется поохотиться. А тебе, священник, придется поступиться своими правилами, чтобы не свалиться от голода.

— Могу я поговорить с тобой?

— Странный вопрос. А сейчас мы разве не разговариваем?

Дардалион отошел от костра, и Нездешний, со вздохом сняв котелок с огня, последовал за ним.

— Чего ты такой унылый? Жалеешь, что посадил нам на шею бабу с ребятней?

— Нет. Я хотел попросить тебя об услуге. Я не имею на это никакого права, но...

— Давай выкладывай, не тяни.

— Ты проводишь их к Эгелю?

— Так ведь и было задумано с самого начала. Что с тобой, Дардалион?

— Видишь ли... я скоро умру. — Дардалион отвернулся и пошел вверх по склону.

Нездешний догнал его. На вершине холма Дардалион рассказал ему о своей призрачной встрече с неведомым охотником. Нездешний выслушал его молча. Наука мистиков была для него закрытой книгой, но он знал, какой властью они наделены, и не сомневался в том, что Дардалион говорит чистую правду. Не удивило его и то, что за ним идет охота, — как-никак, он убил одного из них.

— Так вот, — заключил священник, — я надеюсь, что после моей смерти ты все-таки проводишь Даниаль с детьми в безопасное место.

— Ты сдаешься заранее, Дардалион?

— Я не умею убивать, а иначе его не остановишь.

— Где они ночевали?

— К югу от нас. Но тебе нельзя туда — их семеро.

— Но властью, по твоим словам, наделен только один?

— Насколько я знаю, да. Он сказал, что убьет меня, когда стемнеет. Пожалуйста, не ходи туда, Нездешний. Я не хочу быть причиной ничьей смерти.

— Эти люди охотятся за мной, священник, и выбирать мне не из чего. Даже если я пообещаю тебе остаться с женщиной, они все равно найдут меня. Уж лучше я найду их первым и сам навяжу им бой. Оставайтесь здесь и ждите. Если к утру я не вернусь, отправляйтесь на север.

Нездешний подхватил свою поклажу и направил коня к югу. Забрезжил рассвет. Он обернулся в седле:

— Погаси костер — дым виден на многие мили, и до сумерек не разводи огня.

Дардалион угрюмо смотрел ему вслед.

— Куда это он? — спросила Даниаль.

— Поехал спасать мою жизнь. — И Дардалион повторил рассказ о своем ночном странствии. Женщина как будто поняла: он прочел в ее глазах жалость. Тогда ему стало ясно, что своей исповедью он уронил себя в ее мнении. Ведь он послал Нездешнего на смертный бой, рассказав ему обо всем.

— Не вини себя, — сказала Даниаль.

— Лучше бы я молчал.

— Тогда мы все были бы обречены. Он должен был узнать, что за ним охотятся.

— Я рассказал ему это для того, чтобы он меня спас.

— Не сомневаюсь. Однако он должен был узнать, а ты — рассказать.

— Пусть так — но в тот миг я думал только о себе.

— Ты человек, Дардалион, даром что священник. Не будь к себе слишком суров. Сколько тебе лет?

— Двадцать пять. А тебе?

— Двадцать. Давно ты стал священником?