Когда зашел туда опять, он ее с аппетитом доел ложкой до последней корки. До дна. Он не знал, что это за каша. Когда ему я это сказал, он побледнел, потом стал белым как мука, и вырвал все заново в миску. Он чуть не умер от психоза.

В общем, хочу сказать, что эту кашу так и не захоронили в кишках, она осталась в сейфе надолго. Искали там наличие наркотика. Под микроскопом. Есть блюда, Гурам, которым место не в унитазе, и не в кишках. Их должен видеть свет. Вот так вот.

Гурама тоже затошнило после его рассказа.

– А...Да ладно, Гурам. Пардон, если что-то не так. Нельзя быть таким интеллигентным, надо сдерживаться.

А хочешь я тебе историю пострашнее расскажу. Только не здесь. Пойдем ко мне в номер. Я могу быть тебе полезен! Ты не веришь?

"Почему он тянет меня к себе в номер''?
– подумал про себя Гурам.

...

Они сидели в номере Владимира Павловича. Номер находился этажом ниже, и не считался люксовым. Одна комната, с ванной. Диван в углу, и журнальный столик. И только. Это не апартаменты.

Гурам курил, Владимир Павлович же по телефону заказывал еду.

– Да, да, и икры черной! Зеленого горошка тоже! Ну все, ждем!

Обернувшись к Гураму, он заметил ему:

– Лучше с пеной у рта, чем уж вовсе без пива. Ты знаешь, Гурам, что в жизни самое главное? Главное - это глаза! Зрение! Без нее не будешь ты внимательным. Вот недавно, проходил я по Арбату в Москве, а там значит вот такая сцена. Идет мужик слепой, в черных очках, ничего не видит. Его держит под руку его жена. А рядом с ними значит, подпрыгивает их ребенок. Малыш пацан, лет семи, не больше. Когда они дорогу переходили, мамаша крикнула ребенку: стой! Куда ты сволочь! Назад!

И он остановился. Родители подошли, и мать начала сильно лупить малыша по голове. Ребенок плакал, но ни в этом дело. Его слепой отец крикнул жене своей: ''а ты его по глазам бей, по глазам, чтобы он не видел божий свет!'' Ты понял, да?

Гурам молча слушал, покачивая головой.

– А вообще то, батоне Гурам, мое детство прошло в тяжелое время. Отца репрессировали, и я его не помню. Потом я вырос кое - как, и солдатом в Будапешт, топить в крови народ венгерский. Вспоминать все это трудно. До Армии я был чист, как тургеневская девушка. Как подрастать стал, погоны начали заманивать. Хотел связать свою судьбу с военной жизнью, потом я передумал.

– Зачем же?

– Да знаешь ты, сынок. Ничего, если я тебя так величаю, ты ж молод, а я старик. К старости все плохо кончают. Ну вооот...Когда я был маленьким, это было уже после войны, по улице нашей проходили военные. Они были такие красивые, подтянутые, в кителях, парадках своих. Рядом со мной был мой дядя, и я, указав пальцем на них, сказал ему: "дядя, я тоже хочу быть военным!'' На что ответил он мне так: "эх, племяш! Военным становиться тот, кто в жизни ничего не может. Кто туп и без мозгов. Военным ты не будешь, ибо ты умен''.

Принесли заказ. Официант в желтом жилете и черной бабочке, поставил поднос на стол, Экранов ему доллар дал.

– Ну что Гурам, выпьем что ли...вдогонку так сказать...

– Давайте, да!

На журнальном столике стояло водка из красной смородины, черная икра, тонко нарезанный черный хлеб, толики лимона, в тарелке зеленый горошек, и минеральная вода.

Стали пить. Ели пили минут 20. Пошла хмель. Экранов сказал:

– А хочешь, Гурам, я тебе покажу панораму с моего окна? Красивый вид. Пошли!

Они стояли у окна, внизу горели огни города. Баку шумел как большой муравейник. Гурам курил, молча смотрел в окно, Экранов подошел к нему почти вплотную, и тихо спросил:

– А как ты вообще к телкам относишься? Ну...с бабами ты трахаешься?

– Конечно, Владимир Павлович (выпуская дым изо рта). Не без этого (с улыбкой).

– А засадить ты любишь?

– Чего?

– Засадить говорю, любишь?

При этих словах Владимир Экранов большим пальцем показал свой рот.

– Да не понял я...В смысле что засадить?

– Ну в рот давать любишь? Минетик любишь дать?

– Кому? Девушкам?

– Эх...вам кавказцам только девушек подавай.

Владимир Павлович подошел вплотную к Гураму и тихо тронул его ширинку. Гурам все понял. Но тем не менее, он не отпрянул от него. Он был весь в ожидании, даже брови взлетели кверху.

Более того, его половой орган стал набухать, выпирал трубой. Экранов заметил это, и уже откровенно массировал его. Прижал его головку через брюки. Потом сосредоточился, присел перед Гурамом в кресло, и стал расстегивать ширинку.