Адам с трудом подавил желание рассмеяться.

— Даже если ты очень сильно захочешь стать циничной, у тебя это никогда не получится. Ты самая доверчивая душа, какую я когда-либо встречал в своей жизни. У тебя действительно прекрасное, доброе сердце, поверь мне, Женевьев!

— Ты опять… — прошептала девушка.

Он медленно усадил ее к себе на колени. Она не противилась, более того: она сама обвила его шею руками.

— Что опять? — спросил Адам.

— Опять сказал, что у меня доброе сердце, шептала она еле слышно. — Не надо.

— Почему?

— Потому что мне это слишком приятно. — Она потупилась. — Ты ведь собираешься снова меня поцеловать? Да? Не стоит. Я должна уехать в Париж, а ты вернешься домой. Когда наступит время расставания и каждый из нас отправится своей дорогой, мне будет слишком тяжело, я буду грустить о тебе. Останемся друзьями, ладно, Адам? Хотя, если быть честной, мне очень хочется, чтобы ты сейчас поцеловал меня. Всего один раз, последний, а потом…

— Пожмем друг другу руки? — бросил он сухо.

— Да, и можешь по-братски чмокнуть меня в щеку.

Неужели она говорит всерьез? Неужели не понимает, что их отношения стали более глубокими, чем просто дружеские? Впрочем, он сам во всем виноват. Он ведь не говорил ей о своих чувствах. Он вообще не обсуждал с ней это. Он заботился о ней, он думал только о ней, но ни разу не сказал о том, как она ему дорога.

— Я думаю, тебе следует узнать, что я никогда не целую друзей, не чмокаю в щеку братьев и, конечно уж, не называю их «дорогими».

— Мы не можем увлечься друг другом.

— Мы уже увлечены. Она казалась растерянной.

— И совершаем ошибку, — растерянно проговорила она. — Ты ведь и сам это понимаешь, правда? Ты хочешь мира и покоя, у тебя размеренная, устоявшаяся жизнь, и я только помеха.

— Не надо заниматься уничижением. Да, ты упряма и своенравна, тут ничего не скажешь, но нарушителем спокойствия тебя уж никак не назовешь. И то, что я испытываю к тебе, тоже отнюдь не назовешь сугубо дружескими чувствами.

Женевьев осторожно высвободилась из его объятий, но Адам тут же снова прижал ее к груди и прошептал:

— Просто у меня нет шансов, да?

Женевьев не поняла, что он имеет в виду, но Адам не стал ей ничего объяснять — просто завладел ее губами. Это не был дружеский поцелуй. Страсть буквально пронизывала Адама. Для Женевьев его близость была блаженством, бальзамом, разливавшим свою сладость по всему ее телу, словно объятому пламенем. Ее губы, сначала сжатые, медленно, словно неохотно, приоткрылись и потом, побежденные, начали отвечать со все возрастающей страстью. Адам слышал, как у его груди гулко и неровно бьется ее сердце; его собственное, казалось, вот-вот разорвется от переполнившего все его существо чувства неземного наслаждения. Прерывисто дыша, он наконец оторвался от ее губ. Женевьев застонала, и этот стон любви прозвучал для него настоящей музыкой.

Черт побери, нет, он ей не друг!

— Ты все еще хочешь пожать мне руку? — спросил он девушку, возвращаясь к прежнему разговору, и без тени иронии посмотрел ей в глаза. Она положила голову ему на плечо и закрыла глаза, наслаждаясь блаженством мига.

Адам долго держал ее в объятиях, потом нежно отстранил от себя; он ни о чем не хотел сейчас думать, кроме ее желанного, податливого тела, но, к сожалению, мысли об Эзекиеле Джонсе разрушили идиллическое настроение.

— О чем ты подумал? — тихо спросила Женевьев.

— О проповеднике, — так же тихо ответил он.

— Я догадалась, что о чем-то неприятном, Ты стиснул меня так сильно, что я чуть не задохнулась, а твое тело затвердело, как камень.

Он заставил себя расслабиться.

— Так лучше?

— Да, — ответила Женевьев. — Наверное, мне пора слезть с твоих коленей, но мне совсем не хочется шевелиться, — призналась она. — Я тоже думала о нем. Считаешь, он сказал правду насчет того, что ему уже доводилось убивать? Или просто пугал?

— Мне кажется, Джонс говорил правду, и я хочу узнать всю его подноготную. Как его настоящее имя?

— ГеНри Стивене, — сообщила Женевьев. — Я слышала, как Льюис однажды назвал его так. Эзекиел пришел в бешенство. Он угрожал Льюису, кричал, что если тот еще когда-нибудь посмеет назвать его этим именем, то сильно об этом пожалеет. Так вопил, что половина хора все слышала.

Значит, Генри Стивенс. Ладно, Адам это запомнит. Интересно, проповедник сменил имя, потому что решил стать другим человеком или хотел избежать наказания за совершенное преступление? Адам решил выяснить это как можно скорее.