– Надеюсь, вы пригласите меня на свою свадьбу. В такой добрый день, думаю, не забудете старого друга...

– Конечно, Сергей Маркович, - торопливо проговорила Гюльназ. Обязательно пригласим! Только бы все были здоровы... Вот Герман Степанович так и не спустился в убежище...

Квартира, названная Даниловым "любовным объектом", в последние дни будто и вправду сделалась объектом внимания фашистов. И поэтому советское командование как бы вынуждено было принять контрмеры: на крыше гигантского дома, где размещалась эта квартира, был установлен наблюдательный пункт, а во дворе расположился командный пункт зенитчиков. Сюда стекалась информация со всех концов города о вражеских самолетах. Гюльназ, приходя к Искендеру, часто прислушивалась к доносящимся в окно шагам артиллеристов, толпящихся во дворе, и чувствовала, как в сердце ее загорался хоть и слабый, но огонек надежды. По ночам при звуках четких команд зенитчиков ей казалось, что они прицеливаются именно в тот фашистский самолет, который пикирует на их дом. Искендер ночевал дома в очень редких случаях. Поэтому иногда Гюльназ оставалась в его квартире на ночь. По утрам порой она сталкивалась с солдатами, служившими на командном пункте. Теперь они, хоть и не были знакомы, невольно здоровались. Однажды даже офицер, судя по отличительным знакам на шинели - старший лейтенант, остановился и поздоровался с нею. Офицер этот явно хотел ей что-то сказать.

– Извините, пожалуйста, я вас очень часто вижу, но имени вашего не знаю...

– Меня зовут Гюльназ, - улыбнулась девушка.
– А по-русски - Гюля Мардановна.

– Старший лейтенант Соколов Матвей Иванович!
– поднес он ладонь к виску.
– А для вас - просто Матвей.
– И ласково пожал протянутую в перчатке руку.

– Я очень рада, товарищ старший лейтенант.

– Можно еще вопрос?

– Пожалуйста.

– Отчего вы так красивы, просто очаровательны?

Гюльназ промолчала, серьезно глядя на молодого офицера. А тот, казалось, этой милой шуткой не только хотел сделать приятное девушке, но и будто сообщить, что просто выполнил свой воинский долг.

– Ваши черные глаза горят словно звезды. Если бы вы позволили, я бы читал книгу при свете этих глаз.

Прислушиваясь не к его словам, а к той глубокой искренности, с которой они произносились, девушка подумала, что Соколов вовсе не шутит и не собирается к ней приставать, он просто пытается голосом, полным восхищения, разорвать смертельную тишину, что повисла над городом. Что же ему ответить? Что произнести, чтобы не обидеть.

– Я вас обидел?
– Соколов сам постарался избавить ее от мучительных раздумий.
– Извините, Гюля Мардановна, я действительно, чтобы видеть вас каждый день, составил себе особый рабочий график: утро, вечер. Но вы часто этот график нарушаете. А иногда и вовсе дома не ночуете.

– Такая работа.

– Конечно, я понимаю. Если бы не было живущего с вами и такого же обаятельного, как и вы, молодого человека, я, наверное, увез бы вас, как это делали в старину на вашем Кавказе...

– Вы говорите об Искендере?.. Да и я, если бы его не любила, с удовольствием сбежала бы с вами...

– Правда?

– Конечно!

– Благодарю вас, мне уже этого достаточно.
– С этими словами Соколов поцеловал руку девушки поверх перчатки и откланялся.
– Если возможно, не нарушайте, пожалуйста, мой график, - попросил он уже вблизи командного пункта, обернулся и еще раз взглянул на Гюльназ с чистой детской улыбкой.

Гюльназ показалось, что Соколов смотрит на нее словно на далекую звезду, мерцающую на темном небосклоне. Хоть и понимает, как она недосягаема, но все равно радуется, что может хоть издалека ею любоваться. Как приятно было об этом думать. Шагая по безлюдным улицам города, она ощущала в сердце непонятную легкость. Так и виделись ей глаза достойного лейтенанта, желавшего "читать книгу при свете ее глаз", крепкого и красивого молодого парня.

Она остановилась у одной из газетных витрин: что на фронтах? Ей показалось, что идущий за нею следом Соколов стоит рядом и через ее плечо тоже читает "Ленинградскую правду". Сначала она прочитала сообщение о ходе боев под Москвой. Тяжелые бои шли на подступах к столице. Что же это такое, господи? Неужели действительно конец света? Из-за плеча ее будто послышалось: "Не бойся, красавица, это еще не конец света! Москву мы никому не отдадим".

Соколов все еще преследовал ее своей детской улыбкой. В ушах ее снова и снова звучало: "Отчего вы так красивы? Просто очаровательны?"

Она быстро шагала по тревожно-тихим знакомым улицам города, направляясь в госпиталь. Как всегда, еще в коридоре, на сердце стало как-то спокойнее. Странно, но здесь она ощущала себя в полной безопасности. Будто взрывы, доносившиеся сюда из разных концов города, к этому зданию не имели отношения.

В дверях она мельком оглядела ближайшую палату. В дальнем углу комнаты, где в два ряда, чуть ли не смыкаясь, тесно стояли железные кровати, была поставлена дополнительная. Это означало, что ночью в госпиталь привезли раненых.

Она невольно подошла к этой кровати. Раненый с забинтованной головой лежал неподвижно. Левая рука его выше локтя тоже была забинтована, правая нога - в гипсе. Дышал он тяжело. Лишь по гладкому лицу можно было судить о его молодости. Наклонившись над ним, она взяла его за запястье, проверяя пульс. Надо было посмотреть его больничный листок, а для этого следовало сначала узнать его фамилию и имя. Но он спал, будить его, было жаль.

Когда Гюльназ уже повернулась, чтобы выйти из палаты, она вдруг услыхала его слабый голос.

– Ну, как, сестра? Общий язык с моим пульсом не нашли?
– Раненый будто бредил во сне, но в голосе его была явная насмешка.
– Я действительно жив-здоров или мне это кажется?

– Думаю, что вы не ошибаетесь, молодой человек. Мне тоже кажется, вы действительно живы-здоровы, - Гюльназ вернулась к его койке. Давно привыкнув к подобного рода горьким шуткам раненых, она больше не терялась в разговоре с ними.
– В голову угодило? Куда именно?

– Моя голова не настолько соображает, чтобы ответить на этот вопрос.