Иванов лежал, исхудалый, желтый, как воск, с белыми губами, с глубоко провалившимися, окруженными черной каймой глазами.

Я взял его худую, чуть теплую, маленькую руку.

– Здравствуйте, Иванов! Ну, как? Поправляетесь?

– Благодарю вас!
– тихим голосом заговорил он, пожимая мне руку. Очень благодарю вас, что зашли!..

Я сел около.

– Вы, значит, меня не презираете?
– спросил вдруг Иванов.

– Как? За что? Господь с вами!

– А тогда... в канцелярии... смотритель... "Подлец"... "Мерзавец"... "Гад"... Про кобылу говорил... Господи, при постороннем-то!

Иванов заволновался.

– Не волнуйтесь вы, не волнуйтесь... Ну, за что ж я вас буду презирать? Скорее его.

– Его?

Иванов посмотрел на меня удивленно и недоверчиво.

– Ну, конечно же, его! Он ругался над беззащитным.

– Его же? Его?
– У Иванова было радостное лицо, на глазах слезы.
– А я ведь... я... я не то думал... я уж думал, что уж, что ж я... Так уж меня... что ж я теперь... самыми последними словами... на кобылу!.. Какой же я человек.

Он заплакал.

– Иванов, перестаньте. Вредно вам!
– уговаривали мы с доктором.
– Не огорчайтесь пустяками!

– Ведь нет... ничего... это так... это не от горя...

Он плакал и бормотал:

– А я... я... хотя и мало учился... а книжки читал... сам читал... я человек все-таки образованный.

Бедняга, он и "кремацию" ввернул в предсмертную записку, вероятно, чтобы показать, что он человек образованный.

И лежал передо мной мальчик, самолюбивый, плакавший мальчик, а он в каторге.

– У мерзавца были?
– встретился со мной у лазарета К.
– Вот поправится, я в кандальную его за эти фокусы!

Оголтелые

– Ну, не подлецы? Не подлецы? А? Ну, что с этим народом делать? Ну, что с ним делать?
– взволнованно говорил старик-смотритель поселений в Рыковском.

– Да что случилось?

– Понимаете, опять двух человек убили. Хотите, идем вместе на следствие.

Дорогой он рассказал подробности.

Два поселенца - "половинщики", жившие вместе "для совместного домообзаводства", то есть в одной хате, убили двоих зашедших к ним переночевать бродяг.

Убили, вероятно, ночью, когда те спали. А на утро разрубили трупы на части, затопили печку и хотели сжечь трупы.

– Хотя бы прятались, канальи!
– возмущался смотритель поселений.
– А то двери настежь, окна настежь, словно самое обыкновенное дело делают. Ведь вот до чего оголтелость дошла! Девчонка их и накрыла. Соседская девчонка. Зашла зачем-то к ним в хату. Смотрит, вся хата в кровище, а около печки какое-то месиво лежи, и они тут сидят, около печки, жгут. Не черти? Ну, заорала благим матом, соседи собрались! Тут их за занятием и накрыли. И не запирались, говорят.

В мертвецкой, посредине на столе, лежала груда мяса. Руки, ступни, мякоть, из которой торчали раздробленные кости. И пахло от этой груды свежей говядиной.

Этот говяжий запах, наполнявший мертвецкую, словно мясную лавку, был страшнее всего.

Между кусками выглядывало замазанное кровью лицо с раскрытым ртом.

– Другая голова вот здесь!
– пояснил надзиратель, брезгливо указывая на какую-то мочалку, густо вымазанную в крови.

Голова лежала лицом вниз, это был затылок.

В дверь с ужасом и любопытством смотрели на груду мяса ребятишки.

– Ах, подлецы! Ах, подлецы!
– качал головой смотритель поселений. Пишите протокол! Идем на допрос.

В то время следователей на Сахалине не было, и следствие пребезграмотно вели господа служащие.

Перед канцелярией смотрителя поселений стояла толпа любопытных. В канцелярии стояли два поселенца средних лет, со связанными назад руками, с тупыми, равнодушными лицами. Оба были с ног до головы вымазаны в крови.

– Ваше высокоблагородие, явите начальническую милость, отпустите домой!
– взмолились они.

Смотритель поселений только дико посмотрел на них.

– Как домой?..

– Знамо, домой! Ведь что же это такое? Руки скрутили, сюда привели, дом росперт. Ведь тоже, чай, домообзаводство есть. Немного хоть, а есть. Старались, - теперь разворуют. Дозвольте домой.

– Да вы ополоумели, что ли, черти?

– Ничего не ополоумели, дело говорим! Чего там!

– Молчать! Развязать им руки, вывести на двор, пусть хари-то хоть вымоют. Глядеть страшно. Вымазались, дьяволы!