Шрифт:
Они его не выражают. Это да.
Каторжник, как и многие страдающие люди, прежде всего горд. Всякое выражение раскаяния, сожаления о случившемся, - он считал бы слабостью, которой не простил бы потом себе, которой, главное никогда не простила бы ему каторга.
А разве и мы не считаемся со взглядами и мнениями того общества, среди которого приходится жить?
Юноша Негель*, - совершивший гнусное преступление, убийца-зверь, которого мне рекомендовали, как самого отчаянного негодяя во всей каторге, - этот убийца рыдал, плакал как дитя, рассказывая мне, один на один, что его довело до преступления. И мне пришлось утешать его, как ребенка, подавать ему воду, гладить по голове, называть ласковыми именами.
_______________
* Александровская тюрьма.
Помню изумленное лицо одного из господ "служащих", случайно вошедшего на эту сцену.
Помню, как он растерялся.
– Что вы сделали нашему Негелю?
– спрашивал он меня потом с изумлением.
Надо было посмотреть на лицо Негеля в те несколько секунд, которые пробыл в комнате господин служащий.
Как он глотал слезы, какие делал усилия, чтобы подавить рыдания.
– Вы никому не говорите об "этом"!
– просил он меня на прощание, - а то в каторге узнают, смеяться будут, с....!
Вот часто причина этого "холодного, спокойного отношения" к преступлению.
Не всегда, где нет трагических жестов, - там нет и трагедии.
Темна душа преступника, и не легко заглянуть, - что там таится на дне?
В квартире одного интеллигентного убийцы я обратил внимание на большую картину работы хозяина, висевшую на самом видном месте.
Картина изображала мрачный северный пейзаж. Хмурые повисшие ели. Посредине - три камня, навороченные друг на друга.
– Что это за мрачный вид?
– спросил я.
– Это пейзаж, который врезался мне в память! На этом месте случилось одно трагическое происшествие.
Это был вид того самого места, где хозяин дома, вместе с товарищем, убили и разрубили на части свою жертву.
Что это? Рисовка? Или болезненное желание - вечно, каждую минуту, без конца, бередить ноющую душевную рану, не давать ей зажить?
Рисовка это, или казнь, выдуманная для себя преступником, - эта всегда на виду висящая картина?
Не знаю, как раскаяние, но ужас, отчаяние от совершенного преступления живут в душе преступника.
Не верьте даже им самим, чтобы они относились к преступлению спокойно.
Василий Васильевич*, убивший в бегах своего товарища и питавшийся его мясом, слывет одним из наиболее спокойных и равнодушных.
_______________
* Сообщение об этом случае людоедства было напечатано доктором Н. И. Лобасом в журнале "Врач" 1895 г., No 37.
– Вы послушайте только, как он рассказывает! Как он вырезал куски мяса и варил из них суп с молодой кропивкой, которую клал "для вкусу".
– Если бы только моря я не боялся!
– с отчаянием восклицал он, рассказывая и мне про "кропивку" и суп из человеческого мяса, - если б моря не боялся, убег бы на край света! Моря боюсь... Ушел бы, чтобы и не видел меня никто! От себя ушел бы!
И какой ужас перед совершенным звучал в тоне этого страшного человека.
Не даром после преступления он сходил с ума.
Не верьте "веселым" рассказам о преступлении.
Часто это только неумение спрашивать.
Да, конечно, если вы спросите так, "с наскока":
– А ну-ка, братец, расскажи, как ты убил?
Тогда вы услышите рассказ, полный и похвальбы и рисовки.
О Полуляхове*, убийце семьи Арцимовичей, в Луганске, мне говорили, что он необыкновенно охотно и необыкновенно нагло рассказывает о своем преступлении.
_______________
* Александровская тюрьма.
С издевательством над жертвами, говорил о них всегда во "множественном числе":
– Господин Арцимович спали вот так-с, а госпожа Арцимович - вот так. Я сначала их убил, а потом пошел госпожу Арцимович с младенцем ихним убивать. "Сударыня!" говорю... и так далее.
Я беседовал с Полуляховым два дня, - правда, с отдыхом в несколько суток, - нервы бы не выдержали, так "тяжел" этот человек.
Я спрашивал его внимательно о всей его жизни, терпеливо выслушивал все мельчайшие подробности его детства и юности, интересные и дорогие только ему, я входил в каждую мелочь его жизни.
И когда, после этого, он дошел в рассказе до своего зверского преступления, - в его повествовании не было ни "господина", ни этого иронического "множественного числа", ни бахвальства, ни рисовки.