– Я только, чтобы по закону...

Господин смотритель краснеет:

– А вот я тебе покажу закон! Лишенный всех прав, а туда же рассуждать лезет и учить. Законник он! Ты бы, мерзавец, лучше об законе думал, когда грабить шел.

– Да мне что ж! Я только, чтобы, как по инструкциям...

Смотритель даже подпрыгивает на месте. Если бы тут не было "писателя".

– Я тебе выпишу инструкции! Ты учить, учить меня?!

– Зачем учить! Мне только, чтобы, что по табели полагается, выдавали.

– По табели? По табели??!

Смотритель весь побагровел.

– Да вы успокойтесь, - говорю я ему, - ну, чего вам волноваться! Стоит ли?

– Нет, какова каналья! Как сыплет: по закону, по инструкции, по табели!..

А каторга, глядя на эту сцену, - вижу, - давится со смеху. Смотрителя в п у з ы р е к з а г н а л и, - на языке каторги так называется довести человека до неистовства, когда он уже "землю роет".

– Ну, зачем ты?
– спрашиваю потом каторжанина.

– А он этих самых слов очинно не любит. Ему что хошь говори, ничего. А вот "табели" он особенно не уважает!

– Да ведь выпороть за это может.

– И очень просто!

– Ну, зачем же ты, чудак-человек?

– Эх, ваше высокоблагородие, не понять вам нас. Посидели бы как мы, не стали бы спрашивать "зачем?". Зло возьмет. Сорвать хочется.

"Заскипидарить", "огня добыть", "в пузырек загнать", - все это выражения применительно к начальству. Это каторга уважает. Задеть, оскорбить ни за что ни про что своего брата, это каторга презирает и называет у к у с и т ь. Она смотрит на человека, делающего это, как на шальную собаку, которая кусает людей ни за что ни про что. Она презирает это и вечно этим занимается.

– Особачишься тут!
– говорят каторжане.

Когда, повторяю, у человека издерганы нервы, ему доставляет удовольствие дернуть за нервы другого. Я мучаюсь, - и другой пусть чувствует. Страдание - плохой отец сострадания.

От скуки, безделья и оттого, что там большинство ведь испорченных людей, на каторге страшно развита ложь. Каторга зовет таких людей з а л и в а л а м и, з в о н а р я м и и х л о п у ш а м и. Но так как этот недостаток общий, то относится к этому добродушно. И для определения лжеца у нее есть два названия, в которых больше юмора, чем злости.

– П р я м о й, к а к д у г а, - говорит она про такого человек, или определяет его рассказы так:

– Ишь, расписывает. С е м ь в е р с т д о н е б е с, и в с е л е с о м!

Я уж говорил, что каторга презрительно относится к тем из своих собратий, которые вылезли в "начальство": в старосты и т. п. Такого человека она зовет ш и ш к о й. А для надзирателей, действительно умеющих, если они захотят, появиться совершенно незаметно и накрыть арестантов за игрой или другим недозволенным занятием, у каторги есть остроумное название - д у х.

Я не привожу целой массы менее типичных каторжных терминов. Но у каторги на все есть свои имена. Каторга скрытна и не любит, чтобы посторонние понимали даже ее обычные разговоры.

Она как будто требует, чтобы человек, невольно вступая в ее среду, отрекся от всего прежнего, - даже от языка, которым он говорил "там", на воле.

Похлебка, по-каторжному - "баланда".

Казенный хлеб - чурек.

Ложка - конь.

Водка - сумасшедшая вода.

Шуба - баран.

Нож - жулик.

И т. д.

Очень метко каторга зовет паспорт - глаза.

– Без "глаз" человек слепой, куда пойдет!

Чтоб покончить с языком каторги, мне остается только сказать о ругательствах каторги.

Все ругательные слова русского слова на каторге только обычная приправа к разговору. Но есть одно слово, за которое режут.

Это грубое, простонародное слово, в переводе на более благовоспитанный язык означающее "кокотку".

Это объясняется особыми условиями каторги. Но указать на то, что человек занимается этой профессией, назвать его этим именем, - за это хватаются за ножи.

В Михайловской "подследственной" тюрьме один арестант, красивый молодой кавказец, зарезал своего товарища.

– За что?

– Он мне одно слово говорил!

И не надо спрашивать, какое "слово" тот ему говорил.

Песни каторги

Замечательно, - даже страшная сибирская каторга былых времен, мрачная, жестокая, создала свои песни. А Сахалин - ничего. Пресловутое:

"Прощай, Одеста,

Славный (?) карантин,

Меня посылают

На остров Сахалин"...

кажется, - единственная песня, созданная сахалинской каторгой. Да и та почти совсем не поется. Даже в сибирской каторге был какой-то оттенок романтизма, что-то такое, что можно было выразить в песне. А здесь и этого нет. Такая ужасная проза кругом, что ее в песне не выразишь. Даже ямщики, эти исконные песенники и балагуры, и те молча, без гиканья, без прибауток правят несущейся тройкой маленьких, но быстрых сахалинских лошадей. Словно на козлах погребальных дрог сидит. Разве пристяжная забалует, так прикрикнет: