– У тебя к ним особое отношение, – усмехнулась Алена, – а я думала, что ты их должен ненавидеть, – она показала на сломанное кольцо.

– Тогда я должен ненавидеть и вас, – заметил Фархад. – Ты знаешь, как мне было трудно в девяностые годы в Москве? Иногда я слышал за своей спиной обидные слова, а иногда мне прямо в лицо говорили, что слишком много «чернозадых» приехало в столицу. Такие вещи говорят до сих пор, но уже не мне, а моим племянникам или детям моих друзей. Так вот, я никогда не считал говоривших подобные слова придурков представителями русской нации. Нации, давшей миру Пушкина и Чайковского, Толстого и Чехова. Поэтому я всю жизнь презирал националистов и восторгался людьми, которые любят и уважают другие народы.

– Ты у нас космополит, – заметила Алена.

Кажгельды удивленно слушал их монолог. Он давно обратил внимание на их отношения. Иногда, забываясь, они переходили на «ты». Впрочем, это было не его дело. В конце концов, каждый начальник имеет право на красивую помощницу или секретаря, с которой можно говорить на «ты».

Старик вернулся в дом, принес целое блюдо свежей рыбы. Она была приготовлена по древнему методу, на углях.

– Попробуйте, – предложил им Интигам.

– Когда мы вернемся в Москву, я сяду на диету, – пробормотала Алена, пробуя рыбу.

– Я готовлю рыбу для аль-Рашиди, – неожиданно сказал старик, – он иногда у меня остается. Здесь тихо и спокойно, никто не сможет его найти.

После обильного позднего ужина или раннего завтрака старик пригласил их отдохнуть. Алене отвели место в небольшой комнате, где была одна кровать, а мужчинам предложили две кровати в другой комнате. Кажгельды прошел к своей кровати. От усталости он буквально шатался. Все были измучены до такой степени, что с радостью приняли предложение старика.

– Мы неправильно распределили комнаты, – пошутила Алена, – нам с тобой должны дать общую комнату, а нашему молодому переводчику мою.

– Тише, – одернул ее Сеидов, – как тебе не стыдно. Говори тише, он может услышать. Я уже не говорю, что подобным поведением мы оскорбим старика.

– Вот так всегда, – притворно вздохнула Алена, – нужно думать о стариках, детях, инвалидах, великих державах. Поэтому я и остаюсь одна, без мужа.

– По-моему, ты выпила много местной настойки, – заметил Сеидов, – учти, что это не обычная сорокаградусная водка, а семидесятиградусная настойка, которая в условиях жаркого климата действует как удар молотом.

– Тогда я лучше пойду спать, – кивнула она, направляясь в свою комнату.

– Сюда кто-нибудь приедет? – спросил Фархад, перед тем как раздеться. Он чувствовал, что должен немного отдохнуть, сказывалось напряжение последних дней и часов. Но он даже не мог предположить, что уже через несколько минут забудет и о своем отдыхе, и о возможном сне.

– Утром должен приехать наш друг, – сказал старик, – сам Юсуф аль-Рашиди. Он иногда сюда приезжает. Он знает, что здесь его никто не найдет. С одной стороны – озеро, где можно спрятать целую армию, а с другой – камыши, где столько разных тропинок. И кроме меня, никто их не знает, ведь достаточно сделать один шаг в сторону, и тебя навсегда заберет болото.

– Надеюсь, что сюда больше никто не придет, – пробормотал Сеидов.

Старик деликатно вышел из комнаты. Фархад стащил брюки, начал растегивать рубашку. Сегодня был такой безумный день. Кажется, его уже ничего не может удивить. Он даже не мог предположить, что в следующую минуту испытает самое большое удивление в своей жизни.

Уже раздевшийся Кажгельды смотрел на него с какой-то лукавой усмешкой. Затем спросил:

– Значит, утром мы все-таки увидим этого непобедимого героя, Болотного Джо?

– О ком ты говоришь? – не понял Фархад.

– О сыне вашего друга. Юсуфе аль-Рашиди.

– Наверно, увидим, – устало кивнул Сеидов, – но я точно не знаю. Меня больше волнуют итоги тендера. Получается, что мы оттуда сбежали.

– Мы можем туда вернуться, – сказал Кажгельды, – ведь у нас еще остается много времени.

– Никуда мы не вернемся, – вздохнул Сеидов. Ему не хотелось вспоминать, что среди оставшихся членов делегации мог быть тот самый «чужой», о котором ему говорила Алена. Интересно, кто это? Манана Гацерелия, о которой он думал? Вениамин Головацкий, такой общительный и болтливый, или Семен Резников, замкнутый и неразговорчивый? Кто из них мог оказаться «чужим»? Кажется, по логике шпионских романов, это должен быть человек, которого подозреваешь меньше всего. Тогда Резников. Он меньше подходит на роль агента, чем Головацкий или Гацерелия.

Фархад снял рубашку и повесил ее на стул. Резников больше подходит на роль агента, весело подумал он. Хотя почему Резников? Если это возможный сотрудник израильской разведки или хотя бы такой же агент «одноразового использования», каким был он сам, то они тогда должны были завербовать человека, который не вызывает вообще никаких подозрений. Самого Фархада Сеидова, ну это понятно. Кого еще в их группе? Наверно, другого мусульманина, чтобы никто не мог подумать. А единственный мусульманин в их делегации – это казах Кажгалиев. Он посмотрел в сторону молодого переводчика и еще раз улыбнулся.