— Нельзя сказать, что я сделал все возможное, чтобы понравиться тебе. — В его голосе появилась ирония. — И могу себе представить, что ты сейчас обо мне думаешь. Надеюсь только на то, что со временем это пройдет. — Пару секунд Джон Тартл колебался. — Франческа, я сотрудник таможенной службы США и выполнял задание.

Открылась задняя дверца фургона, снаружи послышались голоса. Джон быстро произнес:

— Я полюбил тебя с того самого мгновения, как впервые увидел. Я хочу, чтобы ты знала об этом, Франческа…

Чьи-то руки поднимали Франческу, укладывали на каталку. Но ей было совершенно необходимо сказать Джону Тартлу одну вещь. Она стряхнула с себя темную пелену беспамятства, в которую начала погружаться, и попыталась произнести несколько слов. Хриплые звуки, вырвавшиеся из ее распухших губ, вряд ли можно было разобрать.

— Вы убили его, — прохрипела она.

В этот момент все суетились вокруг нее, и этих слов Франчески никто не услышал.

Октябрь пришел в Новую Англию [9] в классическом наряде из золотых листьев и чистой голубизны прозрачного неба, но наступающий ноябрь должен был принести с собой мрачную погоду и холодные дожди. «Такая погода куда больше соответствует моему настроению», — думала про себя Франческа.

Как раз после Дня Благодарения [10] она перебралась в мансарду третьего этажа в доме своего дяди Кармина, в ту самую комнату, в которой жила в детстве. Никто не одобрил ее решения уединиться, семья считала, что она еще недостаточно оправилась от выпавших на ее долю испытаний, но вместе с тем все хотели, чтобы в ее снах не всплывали кошмары, от которых в первые несколько недель не могли спать не только она, но и все обитатели дома. Единственное, что по-настоящему беспокоило ее близких, было нежелание Франчески вообще выходить из дома.

Но она была довольна своим положением. Как выразился ее юный кузен, «Франческа нашла свою норку и забилась в нее», и это было именно то, что ей нравилось. Она грелась у семейного очага, особенно по воскресеньям, когда Луккезе и Деллафиори собирались за обедом. Потом Франческа часами смотрела телевизор в компании своих самых младших родственников — Джонни и Салли.

Никто никогда не упоминал при ней Палм-Бич. При выписке из больницы ей порекомендовали несколько недель отдыха, шел уже второй месяц ее пребывания в кругу родных. В семье господствовало мнение, что для окончательной поправки понадобится еще время — самое лучшее лекарство, которым они могли лечить Франческу.

Бывшая детская на третьем этаже и стала основным убежищем, где Франческа порой часами лежала на узкой кровати, рассматривая корешки своих старых книг на полках — от истрепанных школьных учебников до романов Нэнси Дрю. Ее взгляд бездумно скользил по школьным и институтским фотографиям в скромных рамках, по картинкам, вырезанным когда-то из иллюстрированных журналов. Глядя в окно на окружающие дом старые кирпичные здания, задворки складов и широкий боковой фасад церкви святого Антония Падуанского, она чувствовала, как в душе постепенно восстанавливается покой.

Ей было хорошо дома, вдоволь времени для размышлений о том, как она собирается жить и что будет делать со своими деньгами. Для раздумий о Карле и о Ванни и обо всем том, что не рассказали ей родственники. Она размышляла о том, что ее отец был юным священником, который по каким-то причинам, едва дав обеты Богу, тут же пожалел об этом, но тем не менее до конца жизни не решился нарушить их. И о том, что ее родственники многие годы должны были подозревать, что Карла Бла-дворт была ее настоящей матерью.

Ее дядья и сейчас не сказали по этому поводу ни одного слова; сицилийский обет молчания продолжал действовать, и Франческе как-то пришло в голову, что если бы у нее были дети, они вполне могли вырасти и, в свою очередь, завести детей, так ничего не услышав и не узнав про все это. Она знала, что, если кто-нибудь и нарушит обет, то это будет она сама.

Франческа старалась не думать о событиях, происшедших в Палм-Бич. Но как планировать свое будущее, если не оценить всесторонне свое недавнее поражение? Погружаясь в глубины несчастья, Франческа позволяла своему сознанию лишь мельком касаться события, которое она изо всех сил старалась забыть, — церемонии бракосочетания, в разгар которой полиция Палм-Бич пыталась арестовать Курта по обвинению в контрабанде и торговле наркотиками. Соучастником его был доктор Бернард Биннс. Над Куртом продолжало висеть подозрение в причастности к смерти Карлы Бладворт, несмотря на официальное заключение о том, что ее смерть наступила вследствие естественных причин. «И это, — в отчаянии думала Франческа, — был человек, которого я любила!» Этим Франческа и ограничивалась, не в силах двинуться дальше и страшась вспомнить остальное.

Почта для Франчески поступала на дом по Фрамингхем-стрит, переправляемая туда из штаб-квартиры корпорации на Манхэттене и из поместья, но оставалась нераспечатанной, пока в Бостон не приехала ее новая секретарша.

Франческа даже не вышла из своей комнаты, ее тетя Анжела отправила секретаршу обратно. Но та все же оставила для Франчески несколько срочных писем, в том числе от правления корпорации Бладвортов.

К середине ноября сложилась критическая ситуация — множество документов требовали личного рассмотрения Франчески. Гарри Стиллман и Морис Ньюмен вынуждены были потревожить Франческу в Бостоне с целой кипой бумаг.