Лиховцева искренне расстроилась. Ее возмущали любые проявления национализма, она всегда резко обрывала разговоры о черных, о том, что в Москве развелось слишком много кавказцев и вьетнамцев. Она без конца повторяла, что преступность не имеет национальности, и переставала здороваться с теми, кто утверждал обратное. Она терпеть не могла антисемитов. И ей очень нравился Вова Приз.

— У меня был диктофон в кармане, — сказал Арсеньев, — я так мало сплю сейчас, что не надеюсь на собственную память. К тому же духота. Недостаток кислорода плохо влияет на мозги. Вот я и решил записать нашу беседу со знаменитым артистом. Просто для себя. Для личного пользования. Я потом дам вам послушать. Там, конечно, много помех, мы говорили в «Останкино», на лестнице. Но кое-что записалось.

— Ладно. Дальше.

Саня рассказал про Василису. Маша иногда дополняла его. Эскорт уже въезжал на территорию бывшего лагеря.

— И как вы думаете, когда же эта девочка заговорит? — спросила Лиховцева.

— Скоро, — заверила ее Маша, — если ничего плохого с ней больше не произойдет, то очень скоро. Не сегодня, так завтра.

Машины остановились у обгоревших развалин дальнего корпуса. Пожарники и эксперты взялись за работу. Уже через двадцать минут на пожарище было обнаружено шесть трупов. Пока их откапывали, Маша отошла к реке. Лиховцева сказала, что госпоже Мери Григ смотреть на это совсем не обязательно. Маша не возражала.

— Скорее всего, они горели уже мертвые, — сказал эксперт, — вот тут ясно виден след пулевого ранения. Ладно, будем работать дальше.

— Надо здесь все проверить, метр за метром, — сказала Зюзя, — дай-ка мне сигаретку, — она повернулась к Сане, — только потом никому не рассказывай, что я курила.

Он ничего не ответил, не шелохнулся. Он сидел на корточках возле одного из шести тел.

— А вот тут вполне возможно будет и родственников пригласить для опознания, — сказал эксперт, — этот парень лежал лицом вниз, мягкие ткани почти не пострадали.

— Да, с родственниками мы свяжемся, — кивнула Зюзя и посмотрела на Арсеньева. — Ты сигарету мне дашь или нет? Шура, ты слышишь меня? Встань, пожалуйста.

Арсеньев медленно, тяжело поднялся.

— Родственников не надо.

— Что? Ты что там бормочешь? — Зюзя шагнула к нему, взяла за плечи, развернула к себе.

— Королев Гриша, 1984 года рождения, — глухо, как автомат, произнес Арсеньев, — проживал в Москве, с мамой Верой Григорьевной и младшим братом Витей. Адрес такой же, как у меня, только номер квартиры другой. Этажом ниже.

— Шура, Шура, — Лиховцева погладила его по голове, — прости меня, старую дуру.

— За что, Зинаида Ивановна? — он попробовал улыбнуться, но не получилось.

— Ты знаешь, за что. Хочешь, я матери сообщу?

— Да, Зинаида Ивановна. Наверное, лучше, если вы. Я не смогу.

— Значит, кушать ты не хочешь. Спать тоже. Правда, Вася, сколько можно спать? Давай я тебе почитаю? Ты маленькая очень любила, когда я тебе читал вслух. Ну? Кстати, Маша сказала, чтобы я тебе обязательно почитал.

Василиса кивнула и показала на телефон.

— Что? — не понял Сергей Павлович. Она попыталась подвигать пальцами, изобразить, будто набирает номер.

— А, ты хочешь, чтобы я позвонил Маше?

Она кивнула.

— Набирал уже, несколько раз. И ее, и майора этого. У них то занято, то телефоны выключены. Не волнуйся. Они сами позвонят.

Василиса очертила в воздухе какой-то прямоугольник.

— Что? — Дмитриев растерялся.

Она принялась жестикулировать, пытаясь что-то объяснить ему. Он не мог ее понять и занервничал. Она подносила палец к открытому рту, держала его вверх, так, что получался перечеркнутый кружок. Потом убирала палец. Потом опять подносила, уже к сжатым губам, перпендикулярно.

— Что, Васенька, что ты хочешь мне сказать?

Он встал, принялся ходить по комнате, из угла в угол. Вдруг остановился, резко развернулся. Глаза его сияли.

— Я понял тебя! Детская немая азбука! Точно?

Она закивала.

— Ну давай еще разок попробуем. Ты же меня учила этому, когда была маленькая. Давай!

Василиса повторила несколько жестов.

— Эф, — неуверенно произнес дед, — О. Тэ. О. Гэ. Правильно? Фотограф? Он заходил к тебе?

Василиса кивнула и скорчилась, изображая полнейшее омерзение.

— Он тебе не понравился? Ну да, он неприятный тип. Журналистка Марина очень приятная, а он — нет. Хотя, знаешь, первое впечатление бывает неверным. Может, человек просто стесняется, а кажется, что он мрачный хам. Посмотрим, какие он сделает фотографии.

Василиса опять кивнула и указала на телефон.

— Ты хочешь, чтобы я позвонил ему?

Она помотала головой, тяжело вздохнула и опять принялась показывать буквы детской немой азбуки. Это получалось очень медленно, пальцы не слушались, дед понимал с трудом, но все-таки понимал.