— Понятно.

— Ничего тебе не понятно.

Арсеньев взглянул на нее быстро, искоса.

— Но тогда зачем ты встречаешься с ним дважды в неделю? — спросил он шепотом, надеясь, что она не расслышит. Но она расслышала и ответила спокойно, с мягкой улыбкой:

— Чтобы от меня отстали. В моем возрасте, при моей профессии, неприлично не иметь бой-френда. Я обязана быть во всем о'кей. Как все. Я не могу позволить себе никаких странностей. А быть одной, когда тебе тридцать, — это странно.

— Маша! — он взял ее за плечи, притянул к себе, прижался лбом к ее лбу и быстро, на одном дыхании, произнес:

— Ты можешь не улетать в этот свой Нью-Йорк?

Она не ответила. И он больше ничего не спросил. Они стали целоваться, как в первый и в последний раз в жизни.

На экране возникла мутная черно-белая картинка, какая бывает, когда снимают скрытой камерой в плохо освещенном помещении.

Кумарин и Григорьев увидели комнату, обставленную по-восточному. Ковры, низкий столик, подушки вместо кресел. Вокруг стола на подушках сидели трое мужчин.

— Это Рики, — Григорьев ткнул пальцем в экран, указывая на красивого худого юношу с хвостиком на затылке, — остальных не знаю.

— Ну вам же объяснили, — улыбнулся Кумарин, — это предположительно граждане Саудовской Аравии.

Толстый араб в длинной просторной рубахе, в клетчатом платке на голове поглаживал огромное пузо, вяло жевал большими блестящими губами. Второй, худой, как скелет, в черном костюме, в белой рубашке с черным галстуком, жгучий брюнет с бледным плоским лицом, напоминал агента похоронной конторы. Через минуту стало ясно, что он переводчик.

Толстяк на экране сердито произнес что-то по-арабски.

— Почему он выбрал именно тебя? — спросил тощий по-немецки.

Оба хмуро уставились на Рики. Толстый все жевал губами. Тощий нежно провел ладонью по своей идеальной, глянцевой прическе.

— Наверное, потому, что доверяет мне больше, чем всем остальным, — сказал Рики и улыбнулся, — а также потому, что мне доверяете вы. Вы же согласились со мной встретиться, верно?

— Мы доверяем тем, кто тебя рекомендовал. Но это не значит, что мы доверяем тебе. Скажи, ты мужчина или женщина?

Кумарин захихикал.

Рики нисколько не смутился, гордо тряхнул головой и ответил:

— То, что у меня красивое лицо и хорошая фигура, еще не доказывает, что я гомосексуалист.

Переводчик на экране стал что-то объяснять своему шефу по-арабски, вероятно, заступился за Рики. Толстый снисходительно хмыкнул, кивнул.

— Ты гомосексуалист, но это не важно. Из уважения к тем, кто за тебя поручился, и к тому, кто тебя прислал, мы будем с тобой говорить. Итак, что он просил передать?

— Он согласен на все ваши условия.

— Какие он может дать гарантии того, что наши условия будут выполнены?

— Главная гарантия — ваша поддержка. Вы поможете ему добиться такого уровня влияния, который даст ему возможность действовать в ваших интересах.

— Ты хочешь сказать, что его интересы полностью совпадают с нашими?

Когда толстяк произносил этот свой вопрос по-арабски, его губы перестали жевать и растянулись в усмешке. Похоронный агент, переведя вопрос, тоже усмехнулся.

— Вы сами знаете, что это так, — сказал Рики, — вы имели возможность подробно ознакомиться с его программой.

— Но официально он декларирует совсем другое, — заметил переводчик, — он живет двойной жизнью. Нельзя понять, где кончается правда и начинается ложь.

— Политика не бывает без лжи. Он обманывает врагов. Друзьям он всегда говорит правду.

Толстый сказал что-то, худой льстиво, восхищенно улыбнулся и перевел:

— Мы видели и слышали его публичные выступления. Он врет миллионам своих сограждан. Они все его враги?

— Он врет толпе. Чтобы толпа понимала правду, ее надо очистить, от скверны и потом строго воспитывать, как непослушного ребенка.

Кумарин покачал головой и заметил шепотом:

— Смотрите, он совсем не дурачок, этот мальчик-девочка. Он довольно лихо болтает языком.

— Ну так! — пожал плечами Григорьев. — Писатель!

Толстый и тонкий долго возбужденно говорили между собой по-арабски. Они как будто забыли о Рики, так увлеклись своей беседой. Тот сидел, прихлебывал кофе, терпеливо ждал.