– Шеварднадзе, Сулаквелидзе – это не истинные грузины. Так, плебеи. А моя фамилия… Ты только послушай, как звучит: Начкебия! Будто молодое вино.

Ужас какой.

– Значит, я буду Алла Федоровна Начкебия? С моей-то рязанской физией?

– У тебя далеко не рязанская физия. Я уже решил: жить будешь пока у нас в доме, а потом построим собственный. Когда мой старший брат женился (жену взял из богатого села), отец молодым построил дом и подарил две машины: брату «Вольво», а жене его – «Жигули» – «девятку».

Этим он все и испортил. Алла в горы боялась ехать, даже «девятка», сверкающая в воображении, не прельстила. Дом, рассуждала она. А что дом? Золотая клетка, не выйти. А вдруг у него уже там целый гарем? Зух-ра, Зульфия… Кажется, у них разрешено многоженство?

Вслух Алла своих мыслей не высказывала: внимание Гоги ей льстило. Все-таки первый красавец факультета, девки табунами с ума сходят, а он бегает за ней, заглядывает в глаза, с улыбкой джентльмена выполняет все её капризы. И – конфеты, цветы, снова конфеты, снова цветы. Вся группа уже готовилась к близкой свадьбе. Общежитие ходуном ходило. Только соседка по комнате Ирка Сыркина заметила некоторую обреченную грусть в глазах подруги. Забросив длинное костлявое тело на кровать и сдерживая нервную зевоту, она сказала:

– Ты что-то вроде и не рада.

И Алла моментально выложила все, залившись слезами на плече подруги.

– Вообще-то в твоих рыданиях рациональное зерно есть, – задумчиво сказала Ирка, натура, лишенная сантиментов. – Ахи-вздохи хороши до свадьбы. А дальше превратишься просто в красивую игрушку. Они же там дикие все. Дети гор.

– А что делать? Гоги вот-вот защитится, скоро распределение. Игорька Колесникова хватай.

– Игорька? – Алла чуть не рассмеялась. – Этого рохлю? Тоже придумала.

Подруга лишь вздохнула.

– Дура – дура и есть. Ты мужа выбираешь или скаковую лошадь? Смоляков, наш декан, говорил, что у Колесникова дипломная работа тянет чуть ли не на кандидатскую. Его наверняка оставят на кафедре, потом аспирантура, потом докторская. А твой Гоги до конца жизни будет мотаться по экспедициям. И, самое главное, подруга: у нас в стране, конечно, все народы живут одной дружной семьей, однако… – Ирка понюхала пальцы, сложенные щепотью, и скривилась. – Грузин!

– Мегрел.

– Да один пень. Тебя там не примут. И обратно вернуться не сумеешь. А насчет Игорька подумай.

Сам Игорь, конечно, в такие тонкости посвящен не был – Девушки им никогда не интересовались, за исключением стандартного студенческого «дай списать!». И он был просто ошарашен, когда Алла после занятий подошла (сама!) и милостиво разрешила проводить её до общежития (она никогда не говорила «общага», «степуха», «препод», очень тщательно следила за лексиконом).

– А Гоги, э… против не будет? – осторожно спросил он, пунцовый от смущения.

Она провела ладошкой по его щеке.

– Ты становишься таким милым, когда краснеешь. Ты сейчас похож на собачку… Забыла название. Маленькая, с большими глазами, мохнатая.

– Пекинес, – механически произнес Игорь, успев про себя подумать, что вряд ли собачка может покраснеть. Шерсть помешает. – Пекинский лев.

– Вот видишь! Лев! А боишься какого-то Гоги. Ладно, пошли. Уж защищу тебя как-нибудь.

Так Георгий Начкебия в одночасье переместился с первого места на второе. Конечно, он страдал… Но – по-джентльменски. Был тамадой на свадьбе, жениху преподнес ящик дорогого грузинского вида, невесте – огромную, со средний автомобиль, корзину роз… Годом позже Ирка Сыркина все же затащила Георгия в загс. Мудрый Гоги согласился, но устроил новоиспеченной супруге такую жизнь {здесь же, в общаге, даже не тратясь на два билета до родимых гор с седыми вершинами), что она в ужасе сбежала и за бешеные деньги – у бедной-то студентки, сроду не видевшей стипендии! – сняла комнату на окраине города.

А он так и остался холостяком. Другом дома и верным Аллочкиным рыцарем.

Она его не забыла…

Хотя раньше, когда у Игоря впереди, уже близко, маячила зашита кандидатской, Алла держала друга дома подальше. Муж делает карьеру, волновать его незачем. Но потом жизнь покатилась по наклонной плоскости. Гоги и правда мотается до сих пор по экспедициям, но уже и доктор, и профессор, автор многих статей в зарубежных журналах, участник симпозиумов и конференций.

– Дззынь!

Кажется, дверь.

Шаги. Вялые, шаркающие, неохотные. Можно подумать, столетняя старуха шкандыбает, а не собственная дочь, перворазрядница по гимнастике. Бросила, дура, из-за какого-то там тренера.

– Иду, иду. Привет, мам.

– А я уж думала, дома нет никого. Звоню, звоню. Сумку хоть у матери забери!

– А что там?

– Крабы. Я крабов достала. Вынимай.

– Ну конечно. Я боюсь, вдруг цапнут!

– Не глупи. Они в целлофане. Почему из школы так рано? С уроков сбежала?

Алена моментально стала серьезной.