– Вы фамилию следователя не помните?

Козаков задумался.

– Тор… Тур… Забыл. Я бы его через час встретил на улице – и прошел мимо. Мышка серенькая, из бедной интеллигенции. Рожа помятая, костюмчик так себе, не первой свежести. Но глаза! Игорь Иванович, ты бы видел его глаза! Любая женщина с ума сойдет. Вот только все же непонятен он мне: я ему – готовую версию со всеми подробностями, а он нос воротит. А сопливую девчонку на лавочке целый час допрашивал, чуть до слез не довел. Какой из неё свидетель? О, гражданин следователь! Только что вас вспоминали, долго жить будете.

Туровский спокойно открыл дверь и вошел в номер.

– Как расследование? Продвигается? Уже установили личности убитых? – засыпал вопросами Козаков.

Туровский, не обращая на него внимания, удивленно смотрел на полноватого мужчину, сидевшего за столом.

– Игорь, – наконец проговорил он. – Вот так встреча.

А он и не изменился нисколько», – подумали они друг про друга. Седина, морщины у глаз, резкие складки в уголках губ – у одного, у другого – залысины, брюшко тыквочкой и одышка, а в общем и целом…

При иных обстоятельствах были бы наверняка и слезливые объятия, и хлопки по плечу, хохот над чем-то, вроде абсолютно несмешным для непосвященных: «А помнишь…»

Было дело. Давно, миллион лет назад, в другой Вселенной. Книжный штамп: «Старый двор – двор детства», самодельные футбольные ворота, страшный в своей убойной силе кожаный мяч, и обязательно – девочка с длинной косой и какой-нибудь очень русской, милой фамилией. Девочка в окне третьего этажа. Почему третьего – понятно; второй слишком низко, нет ощущения недоступности, тайны, а четвертый – высоко, не разглядишь.

Собственно двора у них в детстве не было, не повезло. Были лишь два длинных газона с табличками «Не выгуливать собак!» и асфальтовая дорожка. Но остальное было – Прекрасная дама, футбол, правда в слегка извращенном виде: та же дорожка вместо поля, и свои собственные велосипеды: «Уралец» и «Школъник», на которых они вместе с малолетними рокерами носились по той же дорожке и страшно орали: мотора на велосипеде нету, а езда без шума – это насмешка.

– Высоко ты залетел, – сказал Игорь Иванович Колесников спокойно и без зависти.

– Выше некуда, – хмыкнул Туровский. – Мама всегда тебя мне в пример ставила: у Игоречка одни пятерки за четверть, у Игоречка большое будущее, Игоречек в аспирантуре остается… Сейчас уж, наверно, доктор наук?

– Даже не кандидат. В свое время увлекся не той темой. «Религиозно-мистические учения Древнего Востока». Святая Дхарма, Самьютта Никая…

– Что? – не понял Туровский.

– Книга священных текстов о богах свастики. Нечто вроде русского язычества: каждый бог олицетворяет одну из сил природы или покровительствует какому то ремеслу.

– А почему свастика?

Они сидели в пустом кафе-стекляшке напротив Жилого корпуса. Бутылка «Лимонной» осталась почти нетронутой: выпили за встречу, потом – молча, не чокаясь, помянули убитых. Колесников прекрасно видел: те две женщины были для Сергея Павловича отнюдь не просто потерпевшими. Боль в глазах… Боль утраты, не слишком искусно спрятанная под маской Профессиональной беспристрастности.

– Свастика – символ солнца на Тибете и в Индии.

Знаешь, я ведь свою диссертацию пытался посвятить именно тому, чтобы… как бы поточнее выразиться… поставить границу между оккультными учениями Тибета и нацизмом в Германии. Объяснить, что нацисты использовали свастику совсем по другой причине.

– И как успехи?

Игорь Иванович досадливо махнул рукой и плеснул в граненый стакан не стесняясь, от души.

– Будешь? – спросил он Туровского.

– Нет. Мне сегодня нужна ясная голова.

(А нализаться бы сейчас и уснуть, ткнувшись мордой в салат! Хотя он знал: водка не спасет. Запас адреналина в крови иссякнет, злость улетучится. Останется поплакать другу детства в жилетку и полюбоваться собой, так сказать, в траурном одеянии.)

– Сейчас, наверное, мог бы защититься. Мракобесие – модная тема по нынешним временам.

Колесников вздохнул, улыбнувшись: светла печаль!

– По нынешним временам и мы с тобой, Сережка, моложе не стали. Кандидатская, докторская, кафедра… Чтобы такую жизнь нести на горбу, нужно честолюбие. То есть любовь к чести. Тут уж одно из двух: либо кафедра с диссертацией, либо наука и исследования.

– Ты всегда любил парадоксы.

Туровский помолчал. Потом достал блокнот и ручку – как разрубил тот злополучный узел.

– Я обязан снять с тебя показания.

– Да ради Бога.