Нине всего четыре года, книга совсем недавно перестала быть для нее только игрушкой - с тех пор, как она поняла, что в этих черных рядочках букв скрыты сокровища сказок, таких же чудесных, как бабушкины.

Мы перелистываем с ней старую хрестоматию, которая и меня когда-то успокаивала и учила. Нина серьезна. Когда же мы доходим до ее любимого места - сказки Пушкина о рыбаке и рыбке, - девочка начинает рассказывать сама. Она объясняет мне содержание каждой картинки, по-своему причмокивает: "Это вот, это вот..." Только дойдя до последнего рисунка, где ненасытная старуха сидит, опустив голову над разбитым корытом, а простодушный дед стоит над ней, не зная, за что взяться, Нина останавливается и лукаво спрашивает:

– А это что, Алесь?

И знает небось сама, что я повторю ей то же, что говорил не однажды:

– Баба плачет над корытом.

– А дед?

– Что ж дед? Дед ей говорит: "Не плачь, бабка, не плачь, голубка, снесет тебе петушок яичко, не простое, а золотое..."

Нина смеется. А мне так хочется взять ее на колени, даже сказать: "Как хорошо, что ты будешь жить!" Но я говорю:

– Ну, ты теперь попиши, а я, брат, буду рисовать.

– Так достань.

Я достаю ей с полки старый русский букварь, по которому и я учился первой грамоте. Встав на лавку, Нина вынимает из-за иконы тетрадку, которую прячет туда от Толика. Садится за стол и принимается выводить свои крючки и кружочки, усердно размазывая их пальцем.

Я начинаю наконец рисовать. Сначала - печь, затем - девочку на печи. Посматриваю на Нину, хочу нарисовать ее лицо.

Сперва сестренка не замечает этого, пишет, потом начинает то и дело поглядывать на меня исподлобья и наконец смеется.

– Пиши, - хмурюсь я.

Но она тоже хмурится, стучит кулачком по столу и кричит:

– А ты - цыц! Рисуешь так рисуй!

А потом опять смеется, заливисто, звонко.

Я утихомириваю ее и опять берусь за работу. Но ненадолго. Нина сложила свою тетрадку, закрыла букварь, поглядела на меня, подперши щеку кулачком, и загрустила.

– Ну, чего ты?

– "Чего, чего"... И мама ушла, и тата ушел... И дядька где-то ходит. А бабка легла, даже ногой не шевельнет... Вон погляди.

Из-за печной трубы видны бабушкины валенки, они и правда не двигаются.

– А ты гляди в окно - вон дети бегают по снегу.

– Ы-ы... Они бегают, а мне - только гляди.

– Поправишься - будешь бегать и ты.

– Пойди позови их. Пойди.

И вот я ввожу в хату целую стайку малышей. Лапоточки, сапоги, валеночки... Снегу-то нанесли! И все это румяное, веселое, сопливое.

– Только не шмыгайте так носами, - говорю я, - а то разбудите Толю.

Они начинают шмыгать еще сильней, как бы напоследок...

– Ты чего, Нинка, все еще на деревню не ходишь? - спрашивает Тоня.

– Я ж больная была, - серьезно отвечает Нина, - чуть не померла.

– Ишь, хвастает! - шмыгает носом Шура. - Так и я был тоже больной. А мне наша мама чулок мылом намазала и накрутила на шею. Во!

– Как кобылий хомут, - смеются ребята, и вместе с нами, кажется, больше всех довольный, Шура.

– А что ваш Коля делает? - спрашивает у него Нина.

– Что? Возьмил хлеба и пошел в школу. Что!..

– Вот говорит - "возьмил", - смеется с взрослым видом Нина. - Надо сказать "взял".

Потом кто-то из них предлагает играть в прятки. Все раздеваются и начинают шнырять по углам, вытирая спинами мел, ползать на животах по полу, под кроватями, под столом. Время от времени шикаю на них, чтоб не разбудили Толика.

Нина еще слаба и не может много бегать. Ух, как вспотела! Потихоньку отошла и уселась на обрубке у печки. Шура, ее дружок, тоже утомился.

– Айойечки! - говорит он, подходя к Нине. - Ты чего больше не балуешься? Так весело!

– Потому, я ж больная была, чуть не померла, - опять, как взрослая, говорит Нина.

Шура на это не отвечает. Он утирается рукавом, долго смотрит на меня, а потом радостно заявляет, словно сделав открытие:

– Сидит и пишет!

– Алесь не пишет, - поправляет Нина, - он рисует. Он и меня нарисовал, и нашу бабку. Идем, покажу.

Сначала только Шура и Нина, а потом и вся стайка, уставшая от веселой игры, окружает меня. Что же, начинаю показывать рисунки.

– Глянь-ка - вот Алесь.

– А вот ваш батька!

– А вот твоя мама прядет. Эх, и косынка под бороду!

– Ах, боженька, гляди - немой! Ну и страшный же!

– Всех он рисует, ишь ты!

– Нарисуй меня, Алесь, - просит Шурка.

– А что дашь? - спрашиваю я.

– Жита.

– Сколько жита?

– Мешок или еще многей.

– Да не "многей", а "больше", - снова поправляет Нина. И, подумав, добавляет: - Вот глупенький!

Шура принимает это, конечно, без обиды. Он только шмыгает носом и опять, словно сделав другое открытие, радостно говорит: