И было приятно, что собеседники могли убедиться, до какой степени он овладел всеми премудростями в "Аполлинаре". Постиг не только их содержание, но и предел.

Я пошел дальше. Ноги несли меня и несли. Все медленней и медленней. Однако я никак не решался прервать прогулку. Все время я чувствовал, что нахожусь в Риме. Что никогда в столь полной мере не буду в Риме, как именно в этот первый вечер. Я был поглощен Римом. Он менялся у меня на глазах. Теперь он сверкал все сильней и сильней, так, что приходилось даже щуриться. Он просто ослеплял меня светом, брызжущим из неоновых ламп и витрин магазинов. Я вышел на огромную, широкую улицу. Обыкновенную улицу, с тротуарами. По ним шли толпы людей, словно на демонстрации. Это было мучительно.

После целого часа изнурительной работы ног и глаз я сообразил, где нахожусь. Еще одна площадь с фонтаном. Я присел на его ограде. Не я один. Несколько человек, подобно мне, искали прохлады. Фонтан я узнал. Сколько раз я разглядывал на фотографиях тритона, сделанного по рисунку Бернини! Я знал также, как называется площадь: Барберини. Справа от меня, где-то здесь, должен находиться дворец Барберини. Его не было видно. Меня отделяла от него большая световая завеса кинорекламы. Слева тянулся квартал Лудовизи, который так нравился моему отцу, - квартал, выросший в более поздний период, построенный после семидесятого года, уже после падения папского государства, красивый, со множеством роскошных ресторанов и отелей. Отец охотно проводил вечера в этом квартале. Но жил он в старом Риме. Поблизости от различных папских учреждений и трибуналов. В Лудовизи ему жить не подобало.

II

На следующий день я позвонил в пансионат "Ванда", просил к телефону пани Рогульскую. "La profcssorcssa e asseiile' [' Профессорши нет, профессора юже нет! (итал.)] Anche il pruk'ssore e assentc!"' []be не было дома. Ее брата, пана Шумовского, тоже, Я не мог разобрать, когда они вернутся.

Горничная, которая мне ответила, трещала как сорока. Она подозвала когого, не выпуская и-i рук телефонной iрубки. Таким образом я услышал. что звонит "uiio sir.micro" и невозможно понять, чего этот sti.imcro xoчет. Тогда к телефону подошла пани Козицкая.

Но час спустя, когда я добрался наконец, до виа Авеццано, меня приняла пани доктор Рогульская. Я намучился, пока доехал.

Разыскать эту улочку было нелегко. Все было гак. как мне говорили знакомые и Кракове. Пансиона! находился далеко, район малопривлекательный. Я совершенно зря пошел в сторону железной дороги. Взобрался на ниадук, не встретив ни живой души. И спросить не у кого, и самому не разоорагься. Жарко:

внизу, под мостом, грохочут поезда. Я повернул назад и, раз десять справившись, туда ли я иду. в конце концов нашел нужный мне адрес.

Зато самый пансионат произвел на меня приятное впечатление.

Знакомые в Кракове предупреждали меня, что там грязно. Я этого не заметил. Чистотой, правда, он не поражал, но мне показалось, чти и холл. и столовая, и комната, где мне предстояло жить, содержатся вполне прилично. Что касается цены, то в Риме, пожалуй, и в самом деле не удалось бы найти комнаты дешевле. По крайней мере мне, uno straniero в этом городе.

Я не мог судить, правильно ли мне советовали в Кракове не вести по телефону переговоров относительно комнаты. Но поступил я так, как мне рекомендовали: приехал, чтобы договориться.

Признаюсь, если бы свободной комнаты не оказалось, я бы рассердился. Зря пропало бы целое утро. Но все сошло хорошо.

Таким образом, я больше не раздумывал о том, действительно ли в пансионате с опаской принимают людей, приехавших из Польши. А если не с опаской, то с осторожностью и, прежде чем отважиться на это, предпочитают сперва поглядеть, с кем имеют дело.

Когда все было улажено, мы присели на минутку в столовой.

Комната была светлая, скромно обставленная. Все ее украшение составляли горшки с бегониями, стоявшие на плетеных круглых столиках. А на стенах висели виды довоенной Варшавы в черной тонкой окантовке.

– Стакан чаю - предложила пани Рогульская.

– С удовольствием.

– Здесь не умеют хорошо заваривать чай.

– И верно, - сказал я.
– Сегодня утром я попросил в отеле чаю. Слабый и на вкус ужасный!

Пани Рогульская улыбнулась. Губы у нее были тонкие, бледные, но улыбка милая. Должно быть, когда-то пани Рогульская была красива-благородный профиль и большие голубые хмурые глаза. И очень стройна, узка в кости, с прекрасными, почти бескровными пальцами. Она держала стакан, грея руки, хотя день был жаркий.

– Ну и как там теперь в Польше? Лучше?

Я ответил в двух словах, подтвердив, что теперь действительно стало лучше. Она слушала, но я почувствовал, что, хоть ей не безразличен вопрос, который она задала, мой ответ ее не интересует.

Потом она сказала:

– Выпустили вас?

Слова ее прозвучали не как вопрос, требующий пояснений. И даже не как констатация факта. Просто слова иэ разряда тех, которыми некогда отмечали возвращение из путешествия, сопряженного с известными опасностями.